Джон Уиндем 
День триффидов. Куколки (сборник)

Уиндем, Джон. Сборники – 

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=22966202
«Уиндем, Джон. День триффидов. Куколки : [сборник]»: АСТ; Москва; 2017
ISBN 978-5-17-100295-4
Аннотация

«День триффидов» 
Однажды вечерней порой жители Лондона с интересом наблюдали необычное явление – зеленый звездный дождь, озаривший все небо. Наутро свидетели загадочного явления проснулись слепыми, а вскоре стало ясно, что зрения лишилось почти все население Земли.
В мире грядут большие перемены. Те немногие, кто сумел сохранить зрение, получают почти безграничную власть и доступ к накопленным человечеством ресурсам. Но беда, как известно, не приходит одна – и в действие вступает третья сила: триффиды, разумные хищные растения, способные передвигаться и охотиться на людей. Сложная система безопасности, созданная для сдерживания очень ценных, но чрезвычайно опасных растений, дает сбой, и триффиды вырываются на свободу…
«Куколки» 
Книга, которая произвела на любителей фантастики СССР оглушительное впечатление; многие всерьез считали, что роман написали братья Стругацкие. Более того – по рукам ходил любопытный самиздатовский «перевод» под названием «Христолюди», в котором в текст Уиндема были вставлены цитаты, заимствования и отсылки к произведениям Стругацких. Одно из лучших антиутопических произведений НФ XX века!
«Отклонениям от нормы» нет места в селениях новых пуритан – потомков немногих, кто выжил в ядерной катастрофе, постигшей человечество. Детенышей животных, обнаруживших малейшие признаки мутации, уничтожают. С человеческими младенцами обходятся «милосерднее» – их просто стерилизуют и вышвыривают в дикие джунгли, на милость прочих прозябающих там одичавших мутантов. Но все ли «отклонения» могут распознать беспощадные судьи-проповедники и их фанатичная паства? Незаметно для них подрастают дети, обладающие мощным паранормальным даром…

Джон Уиндем
День триффидов. Куколки (сборник)

John Wyndham
THE DAY OF THE TRIFFIDS
THE CHRYSALIDS
Печатается с разрешения The John Wyndham Estate Trust при содействии литературных агентств David Higham Associates и The Van Lear Agency LLC.
© John Wyndham Estate Trust, 1951, 1955
© Перевод. А. Стругацкий, наследники, 2015
© Перевод. Е. Левина, 1955
© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

День триффидов

Глава 1
Начало конца

Если день начинается воскресной тишиной, а вы точно знаете, что сегодня среда, значит, что-то неладно.
Я ощутил это, едва проснувшись. Правда, когда мысль моя заработала более четко, я засомневался. В конце концов, не исключалось, что неладное происходит со мной, а не с остальным миром, хотя я не понимал, что же именно. Я недоверчиво выжидал. Вскоре я получил первое объективное свидетельство: далекие часы пробили, как мне показалось, восемь. Я продолжал вслушиваться напряженно и с подозрением. Громко и решительно ударили другие часы. Теперь уже сомнений не было: они размеренно отбили восемь ударов. Тогда я понял, что дело плохо.
Я прозевал конец света, того самого света, который я так хорошо знал на протяжении тридцати лет; прозевал по чистой случайности, как и другие уцелевшие, если на то пошло. Так уж повелось, что в больницах всегда полно людей, и закон вероятности сделал меня одним из них примерно неделю назад. Легко могло получиться, что я попал бы в больницу и две недели назад; тогда я не писал бы этих строк – меня вообще не было бы в живых. Но игрою случая я не только оказался в больнице именно в те дни, но притом еще мои глаза, да и вся голова, были плотно забинтованы, и кто бы там ни управлял этими «вероятностями», мне остается лишь благодарить его.
Впрочем, в то утро я испытывал только раздражение, пытаясь понять, что за чертовщина происходит в мире, потому что за время своего пребывания в этой больнице я успел усвоить, что после сестры-хозяйки часы здесь пользуются самым большим авторитетом.
Без часов больница бы просто развалилась. Каждую секунду по часам справлялись, кто когда родился, кто когда умер, кому принимать лекарство, кому принимать еду, когда зажигать свет, когда разговаривать, когда работать, спать, отдыхать, принимать посетителей, одеваться, умываться – в частности, часы предписывали, чтобы меня начинали умывать и приводить в порядок точно в три минуты восьмого. Это было одной из главных причин, по которой я предпочел отдельную палату. В общих палатах эта канитель начиналась зачем-то на целый час раньше. Но вот сегодня часы разных степеней точности уже отбивали по всей больнице восемь, и тем не менее ко мне никто не шел.
Я терпеть не могу обтирания губкой; процедура эта представлялась мне совершенно бессмысленной, поскольку проще было бы водить меня в ванную, однако теперь, когда губка так запаздывала, мне стало не по себе. Помимо всего прочего, губка обыкновенно предшествовала завтраку, а я чувствовал голод.
Вероятно, такое положение огорчило бы меня в любое утро, но сегодня, в эту среду восьмого мая, должно было произойти особенно важное для меня событие, и я вдвойне жаждал поскорее разделаться со всеми процедурами: в этот день с моих глаз собирались снять бинты. Я не без труда нащупал кнопку звонка и задал им трезвону на целых пять секунд, просто так, чтобы дать им понять, что я о них думаю.
В ожидании возмездия, которое неминуемо должна была повлечь за собой такая выходка, я продолжал прислушиваться.
И тогда я осознал, что тишина за стенами моей палаты гораздо более странная, нежели мне показалось вначале. Это была более глубокая тишина, чем даже по воскресеньям, и мне снова и снова пришлось убеждать себя в том, что сегодня именно среда, что бы там ни случилось.
Я никогда не был в состоянии объяснить себе, почему учредители госпиталя Св. Меррина решили воздвигнуть это заведение на перекрестке больших улиц в деловом квартале и тем самым обрекли пациентов на вечные терзания. Правда, для тех счастливцев, чьи недуги не усугублялись ревом и громом уличного движения, это обстоятельство имело те преимущества, что они, даже оставаясь в постелях, не утрачивали, так сказать, связи с потоком жизни. Вот громыхают на запад автобусы, торопясь проскочить под зеленый свет; вот поросячий визг тормозов и залповая пальба глушителей удостоверяют, что многим проскочить не удалось. Затем стадо машин, дожидавшихся на перекрестке, с ревом и рыканьем устремляется вверх по улице. Время от времени имеет место интерлюдия: раздается громкий скрежещущий удар, вслед за которым на улице образуется пробка – ситуация, в высшей степени радующая человека в моем положении, когда он способен судить о масштабах происшествия исключительно по обилию вызванной этим происшествием ругани. Разумеется, ни днем, ни ночью у пациента Св. Меррина не было никаких шансов вообразить себе, будто обычная жизнь прекратила течение свое потому только, что он, пациент, временно выбыл из игры.
Но этим утром все изменилось. Необъяснимо и потому тревожно изменилось. Не громыхали колеса, не ревели автобусы, не слышно было ни одного автомобиля. Ни тормозов, ни сигналов, ни даже стука подков – на улицах еще время от времени очень редко появлялись лошади. И не было слышно множественного топота людей, обычно спешащих в это время на работу.
Чем дольше я вслушивался, тем более странным все представлялось и тем меньше мне нравилось. Мне кажется, я слушал минут десять. За это время до меня пять раз донеслись неверные шаркающие шаги, трижды я услыхал вдали нечленораздельные вопли и один раз истерический женский плач. Не ворковали голуби, не чирикали воробьи. Ничего, только гудел в проводах ветер…
У меня появилось скверное ощущение пустоты. Это было то самое чувство, которое охватывало меня в детстве, если я начинал фантазировать, будто по темным углам спальни прячутся призраки; тогда я не смел выставить ногу из страха, что кто-то протянется из-под кровати и ухватит меня за лодыжку; не смел даже протянуть руку к выключателю, чтобы кто-то не прыгнул на меня, едва я пошевелюсь. Теперь мне снова пришлось бороться с этим ощущением, как я боролся с ним когда-то ребенком в темной спальне. Просто поразительно, какие мы еще дети, когда дело доходит до испытаний такого рода. Оказывается, древние страхи все время шагали рядом со мной, выжидая удобного момента, и вот этот момент наступил – и все потому только, что мои глаза закрыты бинтами и прекратилось уличное движение…
Я взял себя в руки и попробовал рассуждать логически. Почему прекращается уличное движение? Обычно потому, что улицу перекрывают для ремонтных работ. Все очень просто. В любой момент на сцене могут появиться пневматические молотки, которые внесут разнообразие в слуховые впечатления многострадальных пациентов.
Но у логики есть один недостаток: она не останавливается на полпути. Она немедленно подсказала мне, что шума уличного движения нет даже вдали, что не слышно ни гудков электричек, ни сирен буксиров. Не слышно было решительно ничего, пока часы не начали отбивать четверть девятого.
Искушение посмотреть – бросить всего-навсего один взгляд краешком глаза, не больше, просто составить какое-то представление о том, что же, черт побери, происходит, – было огромно. Но я обуздал его. Во-первых, легко сказать: бросить один взгляд. Для этого мне пришлось бы не просто приподнять повязку, а размотать множество прокладок и бинтов. Но, что самое важное, я боялся. После недели полной слепоты не вдруг наберешься храбрости шутить шутки со своим зрением. Правда, снять с меня бинты было решено именно сегодня, но это собирались сделать при специальном сумеречном свете, причем мне разрешили бы остаться без бинтов лишь в том случае, если бы обследование показало, что с глазами у меня все в порядке. Я не знал, в порядке ли мои глаза. Могло оказаться, что зрение испорчено. Или что я вообще ослеп. Я ничего не знал…
Я выругался и снова нажал на кнопку звонка. Это доставило мне некоторое облегчение.
Никто, по-видимому, звонками не интересовался. Во мне поднималось раздражение, такое же сильное, как тревога. Унизительно, конечно, пребывать от кого-то в зависимости, но куда более скверно, когда зависеть не от кого. Терпение мое истощилось. Необходимо что-то предпринять, решил я.
Если я заору в коридор и вообще начну скандалить, то кто-нибудь обязательно явится – хотя бы для того, чтобы обругать меня. Я отбросил простыню и вылез из кровати. Я ни разу не видел своей палаты, и хотя на слух я довольно точно представлял себе, где находится дверь, найти ее оказалось вовсе не просто. Несколько непонятных и ненужных препятствий встретилось мне на пути, я ушиб палец на ноге и ободрал голень, но мне удалось пройти через палату. Я высунул голову в коридор.
– Эй! – закричал я. – Дайте мне завтрак! В палату сорок восемь!
Секунду стояла тишина. Затем послышался рев голосов, вопивших одновременно. Казалось, их были сотни, и нельзя было различить ни единого слова. Как будто я включил запись шума толпы, причем толпы, настроенной очень воинственно. У меня мелькнула дикая мысль, что, может быть, меня, пока я спал, переправили в дом умалишенных, что здесь не госпиталь Св. Меррина. Эти голоса просто не могли принадлежать нормальным людям. Я торопливо захлопнул дверь, чтобы оградить себя от этого столпотворения, и ощупью вернулся на кровать. В этот момент кровать представлялась мне единственным безопасным и спокойным местом во всем жутком мире. И словно в подтверждение этого в палату ворвался новый звук, и я замер с простыней в руках. С улицы донесся вопль, дикий и отчаянный, от которого кровь застыла у меня в жилах. Он повторился трижды, и когда он затих, мне все еще казалось, что он звенит в воздухе.
Я содрогнулся. Я чувствовал, как щекочут мой лоб под бинтами струйки пота. Теперь я знал, что происходит нечто страшное. И я не в силах был больше выносить одиночество и беспомощность. Я должен был знать, что вокруг меня происходит. Я поднял руки к бинтам – мои пальцы коснулись булавок, и тут я остановился…
Что, если лечение было неудачным? Что, если я сниму бинты и окажется, что я слепой? Тогда будет еще хуже, во сто крат хуже…
Я уронил руки и лег на спину. Я злился на себя и больницу, и я произнес несколько глупых беспомощных ругательств.
Вероятно, прошло некоторое время, прежде чем я вновь обрел способность рассуждать последовательно. Я вдруг осознал, что снова ищу возможность объяснения происходящему. Объяснений я не нашел. Зато я окончательно убедился, что сегодня среда, какая бы там чертовщина ни происходила. Ибо вчерашний день был весьма примечателен, а я мог поклясться, что после него прошла всего одна ночь.
В хрониках вы прочтете, что во вторник, седьмого мая, Земля в своем движении по орбите прошла через облако кометных осколков. Вы можете даже поверить в это, если вам угодно, ведь поверили же миллионы людей. Возможно, так оно и было в самом деле. Я не могу привести доказательства ни «за», ни «против». Я не был в состоянии увидеть, что происходило; но у меня есть на этот счет кое-какие мысли. По-настоящему я знаю только то, что я провел вечер в кровати, выслушивая свидетельства очевидцев о небесном явлении, которое было провозглашено самым поразительным в истории человечества.
Между прочим, пока оно не началось, никто ни слова не слыхал о предполагаемой комете или об ее осколках…
Не знаю, для чего понадобился радиорепортаж об этом, когда и так все, кто мог ходить, ковылять на костылях и передвигаться на носилках, были под открытым небом или возле окон, наслаждаясь зрелищем самого грандиозного из даровых фейерверков. Тем не менее радиокомментатор болтал не умолкая, и это с особенной силой заставило меня прочувствовать, как это тяжко – быть слепым. Я решил, что, если лечение окажется неудачным, я лучше покончу с собой.
Днем в выпусках сообщалось, что предшествующей ночью в небе над Калифорнией наблюдались какие-то яркие зеленые вспышки. В Калифорнии обычно происходит столько всякой всячины, что вряд ли кто-нибудь принял это сообщение всерьез, однако сообщения продолжали поступать, возникла версия о кометных осколках, и эта версия восторжествовала.
Из всех районов Тихого океана приходили описания ночи, озаренной блеском зеленых метеоров. В описаниях говорилось: «Метеоры падают такими обильными потоками, что кажется, будто само небо крутится вокруг нас». Да так оно и должно было быть, наверное.
По мере того как линия ночи передвигалась к западу, яркость зрелища отнюдь не ослабевала. Отдельные зеленые вспышки стали видны еще до наступления темноты. Диктор, комментировавший это явление в шестичасовом выпуске вечерних новостей, заметил, что оно создает помехи радиоприему на коротких волнах, но что на средние волны, на которых ведется настоящая передача, и на телевидение оно влияния не оказывает. Он назвал это явление потрясающей картиной и настоятельно советовал не упустить случая полюбоваться ею. Он мог бы не затруднять себя советами. По тому, как взбудоражены были все в больнице, я мог судить, что случая полюбоваться потрясающей картиной не упустит никто, кроме меня.
И словно мне мало было болтовни диктора, просвещать меня сочла своим долгом также и нянечка, которая принесла мне ужин.
– Небо просто кишит падучими звездами, – сказала она. – Все они зеленые и яркие. От них лица такие страшные, как у мертвецов. Все на улицах, там сейчас светло, как днем, только что цвет другой. Иногда падают такие большие звезды, что глазам больно. Волшебное зрелище. Говорят, раньше никогда такого не было. А жалко, что вам нельзя этого видеть, правда?
– Правда, – сказал я несколько резко.
– Мы во всех палатах подняли шторы, все больные смотрят, – продолжала она. – Если бы не эти бинты, вы все увидели бы прямо отсюда.
– О, – сказал я.
– А на улице видно еще лучше. В парках и в Хите, говорят, собрались тысячи людей, стоят и глядят. И на всех плоских крышах тоже люди, все смотрят вверх…
– Не слыхали, сколько это будет продолжаться? – терпеливо спросил я.
– Нет, не слыхала. Говорят, правда, что сейчас они уже не такие яркие, как в других местах. Только знаете что? Даже если бы вам сегодня сняли эти бинты, смотреть все равно не разрешили бы. Глаза сначала надо будет беречь, а некоторые звезды такие яркие. Они… У-ух!
– Что – ух? – спросил я.
– Какая сейчас была яркая, вся палата сделалась зеленой. Право, так жалко, что вам нельзя этого видеть.
– Действительно, – согласился я. – А теперь, милочка, ступайте отсюда.
Я попробовал слушать радио, но оно издавало все те же «ухи» и «ахи» вперемежку с пошлыми благоглупостями о «величественном зрелище» и «уникальном явлении», и так было, пока у меня не появилось ощущение, будто для всего мира дается бал, на который не пригласили только меня одного.
Выбора у меня не было, так как в больнице радио передавало только одну программу: хочешь – слушай, хочешь – нет. Через некоторое время я стал догадываться, что спектакль пошел на убыль. Диктор посоветовал всем, кто еще не видел, немедленно пойти и увидеть, чтобы не жалеть потом всю жизнь.
Основная идея состояла, видимо, в том, чтобы убедить меня, что я упустил ту самую возможность, ради которой родился на свет. В конце концов мне это надоело, и я выключил радио. Последнее, что я слышал, было сообщение о том, что зрелище быстро идет к концу и что мы, вероятно, через час-другой выйдем из зоны обломков.
Все это происходило вчера вечером, в этом не было никакого сомнения. Прежде всего, случись это раньше, я был бы куда более голоден, чем сейчас. Ладно, но что же тогда все это значит? Неужели вся больница, весь город праздновали эту ночь так, что до сих пор не могут очухаться?
Тут рассуждения мои были прерваны хором часов, близких и далеких, которые начали отбивать девять.
В третий раз я принялся терзать звонок. И пока я лежал в ожидании, мне послышалось, будто за дверью кто-то возится. Это было что-то вроде всхлипываний, шуршаний и шарканий, время от времени заглушаемых отдаленными криками.
Но в палату ко мне никто не вошел.
К этому времени мне было уже совсем плохо. Жуткие детские фантазии вновь овладели мною. Я напряженно ждал, что вот-вот отворится невидимая дверь и чудовищные призраки обступят меня. Я не был даже уверен, что кто-то или что-то не находится уже здесь, рядом, и не крадется неслышным шагом через палату…
Не могу сказать, что я вообще подвержен подобным штукам. Во всем виноваты проклятые бинты у меня на глазах и страшные крики в коридоре, отозвавшиеся на мой зов. Мною овладели призраки, а когда призраки овладевают человеком, сладить с ними трудно. Их уже не прогонишь веселым свистом или мурлыканьем песенки себе под нос.
Передо мной наконец в упор встал вопрос: что для меня страшнее – рискнуть зрением и снять бинты или оставаться во мраке со своими призраками?
Не знаю, что бы я сделал, случись это двумя днями раньше – возможно, то же самое, – но в этот день я по крайней мере мог сказать себе: «Ладно, провались оно все, обратимся к здравому смыслу. Ведь бинты все равно должны были снять сегодня. Рискну».
Одно обстоятельство делает мне честь. Я не настолько ополоумел от страха, чтобы сорвать с себя бинты немедленно. У меня достало здравого смысла и присутствия духа сначала встать с постели и опустить шторы. И только после этого я взялся за булавки.
Когда я снял повязки и обнаружил, что вижу в полутьме, я ощутил такое облегчение, какого не знал никогда раньше. Затем, убедившись, что ни злоумышленников, ни привидений нет ни под кроватью, ни вообще в палате, я первым делом подтащил к двери кресло и подпер им дверную ручку. После этого я почувствовал себя более уверенно. Я заставил себя привыкать к дневному свету постепенно, и на это у меня ушел целый час. К исходу этого часа я точно знал, что благодаря своевременной первой помощи и умелому лечению глаза мои видят так же хорошо, как прежде. Но никто ко мне не приходил.
На нижней полке тумбочки я обнаружил темные очки, заботливо приготовленные для меня. Из осторожности я надел их и только тогда подошел к окну. Нижняя часть его не открывалась, так что поле зрения было ограниченно. Засматривая вниз и по сторонам, я увидел на улице двух-трех человек, которые брели вдалеке странной неуверенной походкой, словно не зная, куда направиться. Но больше всего – и сразу же – меня поразила резкая и отчетливая видимость; даже отдаленные здания за крышами напротив вырисовывались необыкновенно ясно и четко. И тогда я заметил, что в городе не дымит ни одна труба…
Мой костюм был аккуратно повешен в шкафу. Когда я оделся, то почувствовал себя совсем хорошо. В портсигаре оказалось несколько сигарет. Я закурил и понемногу начал видеть мир совсем в ином свете: все казалось мне по-прежнему очень странным, но я уже сам не понимал, как это я поддался панике.
В наши дни не так-то просто вернуться к прежнему взгляду на вещи. Теперь каждый должен уметь рассчитывать во всем на себя. А тогда все было так регламентировано, так переплетено… Каждый столь неукоснительно играл свою маленькую роль, что нетрудно было принять привычку и обычай за закон природы, и когда установленный порядок как-нибудь нарушался, это влекло за собой серьезные последствия.
Если вы прожили половину жизни с определенными представлениями, то изменить их за пять минут невозможно. Оглядываясь назад, на тогдашний мир, я удивляюсь и даже как-то злюсь из-за того, что мы так мало знали и не хотели знать о своей повседневной жизни. Я практически ничего не знал, например, о том, как поступают ко мне продукты питания, откуда берется чистая вода, как ткут и шьют мою одежду, каким образом канализация содержит города в чистоте и о других обыкновенных вещах. Наша жизнь представляла собой сложное взаимодействие специалистов, которые справлялись со своими обязанностями более или менее эффективно и требовали того же от остальных. Вот почему мне не верилось, что больница дезорганизована полностью. Я был уверен в том, что кто-то где-то продолжает держать ее в руках – только, к сожалению, этот кто-то совершенно забыл о палате сорок восемь.
Тем не менее, когда я все-таки снова подошел к двери и выглянул в коридор, мне пришлось признать, что дезорганизация коснулась не только единственного обитателя сорок восьмой палаты.
В коридоре не было ни души, хотя я слышал в отдалении приглушенный шум голосов. Слышались шаркающие шаги, время от времени в пустоте коридоров отдавалось эхо громкого выкрика, но не было ничего похожего на сумасшедший рев, который так напугал меня. На этот раз кричать я не стал. Я осторожно переступил через порог. Почему осторожно? Не знаю. Просто было вокруг что-то настораживающее.
В гулком здании трудно определить, откуда доносятся звуки, но с одной стороны коридор кончался французским окном с матовыми стеклами, на которых лежала тень балконных перил, и я направился в другую сторону. За поворотом секция отдельных палат кончалась, и я очутился в более широком коридоре.
Сначала мне показалось, что в этом коридоре тоже нет никого, а затем, сделав несколько шагов, я заметил человеческую фигуру, выступившую из тени. Это был мужчина в белом халате, наброшенном поверх черной куртки и полосатых брюк. Я решил, что он один из штатных врачей больницы, только непонятно было, почему он так жмется к стене и пробирается словно на ощупь.
– Эй, послушайте, – сказал я.
Он мгновенно остановился. Его лицо, обращенное ко мне, было серым и испуганным.
– Вы кто? – спросил он неуверенно.
– Меня зовут Мэйсен, – ответил я. – Уильям Мэйсен. Я здешний пациент – сорок восьмая палата. Я вышел, чтобы узнать, почему…
– Вы зрячий? – быстро прервал он меня.
– Разумеется! Я снова превосходно вижу. Вылечили меня просто чудесно. Только ко мне все не приходили снять бинты, и я сделал это сам. Мне кажется, ничего худого в этом нет. Я взял…
Но он снова прервал меня:
– Пожалуйста, отведите меня в мой кабинет. Мне непременно нужно позвонить.
Я все еще не мог понять, в чем дело. Но этим утром меня сбивало с толку буквально все.
– Где это? – спросил я.
– Пятый этаж, западное крыло. На двери табличка «Доктор Сомс».
– Ладно, – сказал я с некоторым удивлением. – А где мы находимся сейчас?
Он помотал головой, его лицо напряглось и выразило крайнее раздражение.
– Да откуда мне знать, будь оно все проклято! – резко произнес он. – Глядите глазами, черт побери, вы же зрячий! Вы что, не видите, что я ослеп?
Нет, этого не было заметно. Его глаза были широко раскрыты и смотрели, как мне казалось, прямо на меня.
– Подождите минуту, – сказал я. Я отошел и огляделся. На стене напротив лифта я обнаружил большую цифру «5». Я вернулся и сказал ему об этом.
– Хорошо, – проговорил он. – Возьмите меня за руку. Когда выходишь из лифта, нужно свернуть направо. Затем первый коридор налево, третья дверь.
Я последовал его указаниям. Мы не встретили никого на своем пути. В кабинете я подвел его к столу и вложил ему в руку телефонную трубку. Несколько секунд он слушал. Затем он ощупью поискал на столе, нашел телефон и нетерпеливо постучал по рычагу. Выражение его лица медленно менялось. Раздражение и тревога исчезли. Он выглядел теперь просто усталым, очень усталым. Он положил трубку на стол. Несколько секунд он стоял молча и словно бы глядел прямо перед собой на противоположную стену. Затем он повернулся ко мне.
– Бесполезно, – сказал он. – Не работает. Вы еще здесь?
– Да, – ответил я.
Его пальцы ощупали край стола.
– Куда я обращен лицом? Где это проклятое окно? – спросил он вновь раздраженно.
– Прямо у вас за спиной.
Он повернулся и шагнул к окну, расставив руки. Он осторожно ощупал подоконник и край рамы, затем отступил назад. Прежде чем я понял, что он собирается делать, он с размаху всем телом ударился в стекло и выбросился наружу…

Я не стал смотреть. Все-таки это был пятый этаж.
Придя в себя, я тяжело повалился в кресло. Я взял из пачки на столе сигарету и закурил. Руки у меня тряслись.
Так я просидел несколько минут, стараясь подавить дурноту. Вскоре она прошла. Я вышел из кабинета и вернулся туда, где встретился с ним. Когда я добрался до этого места, я все еще чувствовал себя не совсем хорошо.
В дальнем конце коридора я заметил дверь в палату. Стеклянные створки были матовые, только на уровне глаз темнели прозрачные овалы. Я подумал, что в палате должна быть дежурная, которой можно сообщить о самоубийстве врача.
Я отворил дверь. В палате было темно. Вероятно, шторы опустили вчера вечером, когда окончился небесный спектакль, да так и не подняли.
– Нянечка! – позвал я.
– Нету ее здесь, – сказал мужской голос. – Ее здесь давно нету, уже несколько часов… Слушай, приятель, подними ты эти проклятущие шторы, что мы здесь в темноте валяемся. Ума не приложу, что это нынче стряслось с этой проклятущей больницей…
Я поднял шторы на ближайшем окне, и в палату ворвался столб яркого солнечного света. Это была хирургическая палата, в ней находились около двадцати лежачих больных. Большинство были с повреждениями ног, некоторые, кажется, с ампутированными конечностями.
– Ну что ты там возишься, приятель? – произнес тот же голос. – Поднимай же их.
Я повернулся и взглянул на говорившего. Это был смуглый дородный мужчина с обветренным лицом. Он сидел на постели лицом ко мне и к солнечному свету. Глаза его смотрели прямо на меня, и глаза его соседа, и глаза остальных…
Несколько секунд я молча глядел на них. Мне нужно было справиться с собой. Затем я сказал:
– Я… они… там что-то заело. Пойду поищу кого-нибудь, чтобы исправили.
С этими словами я вылетел из палаты.
Меня трясло, и мне хотелось глотнуть чего-нибудь крепкого. Я начинал понимать. Но поверить, что все, все до одного в этой палате ослепли, как тот врач, было невозможно. И тем не менее…
Лифт не работал, и я стал спускаться по лестнице. Этажом ниже я взял себя в руки и, набравшись смелости, заглянул в другую палату. Постели там были разбросаны.
Сперва мне показалось, что палата пуста, но это было не так… не совсем так. На полу лежали двое в ночном белье. Один был весь в крови, у другого был такой вид, словно его хватил удар. Оба были мертвы. Остальные ушли.
Вернувшись на лестницу, я понял, что большая часть отдаленных голосов, которые я слышал все время, доносились снизу; теперь они стали ближе и громче. Мгновение я колебался, но ничего другого мне не оставалось, как продолжать спускаться.
На следующем повороте я едва не упал, споткнувшись о тело, лежавшее поперек дороги. Ниже, на лестничной площадке, лежал еще один человек, который, видимо, тоже споткнулся, но не удержался на ногах и раскроил себе череп о каменные ступени.
В конце концов я добрался до последнего поворота, откуда мне открылся вестибюль. Вероятно, все, кто был способен передвигаться, инстинктивно бросились сюда – либо в надежде найти помощь, либо чтобы выбраться на улицу. Возможно, некоторые сумели выйти. Одна из парадных дверей была распахнута настежь, но большинство больных не могли найти ее. Это была плотная толпа мужчин и женщин, почти все в больничном ночном белье, медленно и беспомощно кружащаяся на месте. Тех, кто был на краю толпы, это движение безжалостно прижимало к мраморным углам и лепным украшениям. То один, то другой человек спотыкался, и если толпа позволяла ему упасть, то шансов подняться у него уже не было.
Все это было похоже… Вы видели картины Доре, изображающие грешников в аду? Но Доре не мог изобразить звуков: рыдания, стоны, вопли отчаяния.
Больше минуты или двух я выдержать не мог. Я бросился назад, вверх по лестнице.
Мне казалось, что я должен чем-нибудь помочь им. Может быть, вывести их на улицу. Во всяком случае, прекратить это чудовищное медленное движение по кругу. Но довольно было одного взгляда, чтобы понять, что мне не удалось бы пробраться к выходу и тем более повести их за собой. А если бы и удалось, что дальше?
Я сел на ступеньку и некоторое время сидел, сжимая голову руками, и ужасные крики и стоны все стояли у меня в ушах. Тогда я отправился на поиски и нашел другой путь. Это была узкая служебная лестница, которая вывела меня во двор через черный ход.
Возможно, эта часть рассказа не совсем удалась мне. Все было так неожиданно и так потрясло меня, что какое-то время я сознательно старался не вспоминать подробности. А тогда у меня было такое чувство, будто это кошмар, от которого я отчаянно, но тщетно пытаюсь пробудиться. Выходя во двор, я все еще не решался поверить в то, что видел.
Но в одном-то я был уверен совершенно. Реальность или кошмар, а мне хотелось выпить, как никогда в жизни.
В переулке за воротами не было ни души, однако почти напротив оказался кабачок. Я и сейчас помню, как он назывался: «Герой Аламейна». На железных крючьях над приоткрытой дверью висела вывеска с очень похожим изображением виконта Монтгомери.
Я ринулся прямо туда.
Когда я вошел в общий бар, меня на миг охватило покойное ощущение обыденности. Бар был прозаичен и знаком, как все бары.
Но хотя в этом помещении не было никого, что-то, несомненно, происходило в задней комнате. Я услыхал тяжелое дыхание. Хлопнула пробка. Пауза. Затем голос произнес:
– Джин, будь он неладен! К черту!
Зазвенело разбитое стекло. Послышался сдавленный смешок:
– Зеркало, кажись. На что теперь зеркала?
Хлопнула другая пробка.
– Опять проклятый джин, – обиженно сказал голос. – К черту джин!
На этот раз бутылка угодила во что-то мягкое, стукнулась об пол и покатилась, с бульканьем разливая содержимое.
– Эй! – позвал я. – Я бы хотел выпить.
Наступила тишина. Затем голос осторожно осведомился:
– Это кто там?
– Я из больницы. Я хотел бы выпить.
– Что-то не припоминаю вашего голоса. Вы зрячий?
– Да, – ответил я.
– Тогда лезьте через бар, доктор, ради бога, и найдите мне бутылку виски.
– В таких делах я доктор, это верно, – сказал я.
Я перелез через бар и вошел в заднюю комнату. Там стоял пузатый краснолицый человек с седыми моржовыми усами, одетый в брюки и сорочку без воротничка. Он был изрядно пьян. Кажется, он раздумывал, открывать ли бутылку, которую он держал в руке, или запустить ею мне в голову.
– А ежели вы не доктор, то кто вы? – спросил он подозрительно.
– Я был пациентом… но выпить я хочу, как любой доктор, – ответил я и добавил: – У вас опять джин.
– Опять! Вот сволочь, – сказал он и отшвырнул бутылку. Она с веселым звоном вылетела в окно.
– Дайте-ка мне штопор, – сказал я.
Я взял с полки бутылку виски, откупорил ее и вручил ему вместе со стаканом. Себе я налил порцию крепкого бренди, долив немного содовой, затем еще одну порцию. После этого дрожь в моих руках несколько унялась.
Я взглянул на своего собутыльника. Он пил виски, не разбавляя, прямо из горлышка.
– Вы напьетесь, – сказал я.
Он остановился и повернул ко мне голову. Я мог бы поклясться, что его глаза видят меня.
– Напьюсь, сказали тоже! – произнес он презрительно. – Да я уже пьян, черт подери!
Он был настолько прав, что я не стал спорить. Секунду подумав, он объявил:
– Я должен стать еще пьянее. Гораздо пьянее. – Он придвинулся ко мне. – Знаете что? Я ослеп. Слепой, понимаете? Как летучая мышь. И все слепые, как летучие мыши. Кроме вас. Почему вы не слепой, как летучая мышь?
– Не знаю, – сказал я.
– Это все проклятая комета, разрази ее… Это она все наделала. Зеленые падучие звезды… и все теперь слепые, как мыши. Вы видели зеленые звезды?
– Нет, – признался я.
– В том-то и дело. Вы их не видели и потому не ослепли. Все другие их видели, – он выразительно помотал рукой, – и все ослепли, как мыши. Сволочная комета, вот что я скажу.
Я налил себе третью порцию бренди. Мне стало казаться, что в его словах что-то есть.
– Все ослепли? – повторил я.
– Ну да! Все. Наверное, все в мире. Кроме вас, – добавил он, подумав.
– Почему вы знаете?
– Да очень просто. Вы вот прислушайтесь, – предложил он.
Мы стояли рядом, опершись на бар в темном кабачке, и слушали. Ничего не было слышно – ничего, кроме шороха грязной газеты, которую ветер гнал по пустой улице. И эта тишина включала в себя все, что было здесь забыто тысячу лет назад, а то и больше.
– Поняли? – сказал он. – Это само собой ясно.
– Да, – сказал я медленно. – Да. Теперь я понимаю.
Я решил, что пора идти. Я не знал куда. Но мне нужно было узнать как можно больше о том, что происходит.
– Вы здесь хозяин? – спросил я.
– Ну и что из этого? – сказал он, словно оправдываясь.
– Да ничего, просто я должен уплатить за три двойных бренди.
– А… плюньте вы.
– Но послушайте…
– Плюньте, вам говорят. И знаете почему? Потому что на кой дьявол мертвецу деньги? А я ведь мертвец… все равно что мертвец. Вот только выпью немного еще.
Для своих лет он выглядел весьма крепким мужчиной, и я сказал ему об этом.
– Зачем жить, если ты слепой, как мышь? – злобно отозвался он. – Моя жена так мне и сказала. И она была права… только она храбрее, чем я. Когда она узнала, что детишки тоже ослепли, она что сделала? Легла с ними в постель и открыла газ. Понятно? Только у меня духу не хватило с ними остаться. Жена у меня была храбрая, не то что я. Ничего, я тоже стану смелее. Я скоро вернусь к ним – вот только напьюсь как следует.
Что я мог ему сказать? Все, что я говорил, только злило его. В конце концов он ощупью нашел лестницу и скрылся наверху с бутылкой в руке. Я не пытался ни остановить его, ни следовать за ним. Я стоял и смотрел, как он уходит. Я вышел на безмолвную улицу.

Глава 2
Появление триффидов

Это рассказ о событиях моей личной жизни. В нем упоминается огромное количество вещей, исчезнувших навсегда, и я не могу вести его иначе, чем употребляя слова, которыми мы имели обыкновение обозначать эти исчезнувшие вещи, так что они должны остаться в рассказе. А чтобы была понятна общая обстановка, мне придется вернуться к более давним временам, чем день, с которого я начал.

* * *

Когда я был ребенком, наша семья – отец, мать и я – жила в южном пригороде Лондона. У нас был маленький дом, который отец содержал ежедневным добросовестным высиживанием за конторкой в департаменте государственных сборов, и маленький сад, в котором отец работал еще более добросовестно каждое лето. Мало что отличало нас от десяти или двенадцати миллионов других людей, населявших тогда Лондон и его окрестности.
Отец был одним из тех виртуозов, которые способны в один миг получить сумму целой колонки чисел – даже в тогдашних нелепых денежных единицах, – и потому, вполне естественно, по его мнению, меня ждала карьера бухгалтера. В результате моя неспособность дважды получить одинаковую сумму одних и тех же слагаемых представлялась отцу явлением загадочным и досадным. И мои преподаватели, пытавшиеся доказать мне, что ответы в математике получаются логически, а не путем некоего мистического вдохновения, один за другим отступались от меня в уверенности, что я не способен к вычислениям. Отец, читая мои школьные табеля, мрачнел, хотя во всех других отношениях, кроме математики, табеля выглядели вполне прилично. Думаю, его мысль следовала таким путем: нет способности к числам – нет понятия о финансах – нет денег.
– Право, не знаю, что с тобой будет. Что бы ты сам хотел делать? – спрашивал он.
И лет до тринадцати или четырнадцати я, сознавая полную свою никчемность, уныло качал головой и признавался, что не знаю.
Тогда отец тоже качал головой.
Для него мир резко делился на людей за конторками, занимавшихся умственной работой, и людей без конторок, умственной работой не занимавшихся и потому неумытых. Как он ухитрился сохранить такие воззрения, которые успели устареть за целый век до него, я не знаю, но они насквозь пропитали годы моего детства, и я только много позже осознал, что неумение обращаться с числами совсем не обязательно обрекает меня на жизнь дворника или судомойки. Мне в голову не приходило, что карьеру мне может обеспечить предмет, который интересовал меня больше всего, а отец тоже либо не замечал, либо не обращал внимания на то, что мои отметки по биологии всегда были хорошими.
По-настоящему эта проблема была решена для нас появлением триффидов. Но триффиды сделали для меня гораздо больше. Они обеспечили меня профессией и дали возможность жить в достатке. Правда, несколько раз они едва не отняли у меня жизнь. С другой стороны, надо признаться, что они и сохранили ее, ибо именно ожог триффидом уложил меня на больничную койку, где я провел трагический «вечер кометных осколков».
В книгах содержится множество досужих рассуждений относительно внезапного появления триффидов. Большинство этих рассуждений – сплошной бред. Разумеется, триффиды не возникли самопроизвольно, как полагают некоторые простые души. Вряд ли справедлива и гипотеза, рассматривающая появление триффидов как некую разновидность пришествия – этакое знамение, предупреждающее о том, что грядет нечто худшее, если буйный мир не исправится и не станет вести себя прилично. И не из космоса попали к нам их семена в качестве образцов ужасающих форм жизни, населяющих иные, менее благополучные планеты. Я, во всяком случае, отлично знаю, что это не так.
Я узнал о них больше, чем кто бы то ни было, потому что триффиды стали моей специальностью, и фирма, в которой я служил, была тесно, хотя и не совсем честно, связана с их появлением в нашем мире. Тем не менее их истинное происхождение остается неясным. Мое собственное мнение, чего бы оно ни стоило, состоит в том, что триффиды появились в результате серии биологических экспериментов и, по всей вероятности, совершенно случайно. Те, кто знал их истинную генеалогию, не опубликовали ни одного авторитетного документа. Причиной этому было, несомненно, странное политическое положение в ту эпоху.
Мир, в котором мы тогда жили, был просторен, и большая его часть была открыта для любого из нас. Его опутывали шоссе, железные дороги и океанские линии, готовые перенести нас за тысячи миль в целости и сохранности. Если нам хотелось путешествовать быстрее и мы могли себе это позволить, мы путешествовали на самолетах. В те дни ни у кого не было нужды таскать с собой оружие и вообще принимать какие-либо меры предосторожности. Вы могли просто встать и отправиться куда вам угодно, и ничто не могло помешать вам, если не считать множества всяких анкет и правил. Сейчас этот одомашненный мир представляется утопией. Тем не менее таким он был.
Молодым людям, которые не знают его, трудно, должно быть, вообразить все это. Наверное, то время представляется им золотым веком, хотя оно далеко не было таковым. Иные могут решить, что подобный благоустроенный мир был скучен, и это тоже не так. Наша планета была довольно занятным местом – по крайней мере для биолога. С каждым годом мы понемногу отодвигали границу произрастания пищевых растений все дальше на север. Там, где всегда были тундры и пустоши, появлялись и давали обильные урожаи новые поля. Возвращались к жизни и покрывались зеленью древние пустыни. Дело в том, что пища была тогда нашей самой насущной проблемой и процесс восстановления посевных площадей и движение границ произрастания культурных растений вызывали у нас не меньше волнений, нежели движение военных фронтов у предыдущих поколений.
Это смещение интереса с мечей на орала было, вне сомнений, социальным прогрессом, но в то же время ошибались оптимисты, когда утверждали, что оно свидетельствует об изменении человеческой натуры. Человеческая натура оставалась прежней – девяносто пять процентов людей жаждали жить в мире, а остальные пять процентов только и ждали случая заварить какую-нибудь кашу. Затишье продолжалось лишь потому, что такого случая не представлялось.
Одним из факторов, которые удерживали милитаристские пять процентов от безобразных выходок, были искусственные спутники. Интенсивные исследования в области ракетной техники дали наконец результаты. Были запущены первые исследовательские спутники. Прошло какое-то время, и на орбитах появились боевые спутники, спутники-бомбы. Было очень неприятно сознавать, что над вашей головой крутятся в неизвестных количествах ужасные средства истребления, крутятся и крутятся себе спокойно, пока кто-то не нажмет кнопку. Еще неприятнее было сознавать, что сделать здесь ничего нельзя. Тем не менее жизнь должна была идти своим чередом, волей-неволей приходилось свыкаться с этой идеей, а новизна, как известно, живет очень недолго. Время от времени появлялись сообщения о том, что, кроме спутников с ядерными боеголовками, над нашими головами носятся спутники, начиненные гербицидами, эпизоотиками, радиоактивной пылью, инфекционными болезнями – новенькими, с иголочки, только что из лабораторий. Трудно сказать, действительно ли существовало это ненадежное и по сути своей предназначенное для истребления без разбора оружие. Но надо иметь в виду, что границы человеческой глупости – особенно глупости, вызванной давящим страхом – определить трудно. И не исключено поэтому, что в каких-нибудь генеральных штабах набор вирусов, очень неустойчивых и делающихся безвредными уже через несколько дней, мог считаться стратегическим оружием. В конце концов страны заключили между собой молчаливое соглашение ничего не отрицать и не подтверждать относительно боевых спутников, и постепенно общественное мнение переключилось на не менее важную, но менее острую проблему нехватки продовольствия.
Именно в это время на исторической арене появился Умберто Кристофоро Палангец. Впрочем, его появление прошло совершенно незамеченным, и вряд ли те, кто не знал его лично, когда-либо догадывались о его существовании. Я, например, узнал о нем лишь годы спустя, когда уже работал в компании.
Умберто был латиноамериканцем. Его роль в мировом производстве продуктов питания началась с того момента, когда он вошел в контору «Арктической и Европейской компании рыбьих жиров» и показал там бутыль с бледно-розовым маслом.
В «Арктической и Европейской» не проявили никакого энтузиазма. Дела ее шли не совсем хорошо. Тем не менее со временем они все же удосужились подвергнуть оставленный образец анализу.
Прежде всего обнаружилось, что масло это не является рыбьим жиром: это было растительное масло неизвестного происхождения. Вторым откровением явилось то обстоятельство, что в сравнении с этим маслом лучшие рыбьи жиры казались дрянной машинной смазкой. Встревожившись, сотрудники «Арктической и Европейской» отправили остаток образца на более тщательное исследование и одновременно разослали торопливые запросы с целью выяснить, не появлялся ли мистер Палангец где-либо еще.
Когда Умберто пришел опять, директор-управляющий принял его с очень лестной обходительностью.
– Какое замечательное масло принесли вы нам, мистер Палангец, – сказал он.
Умберто наклонил черную лоснящуюся голову. Он и сам прекрасно знал это.
– Ничего подобного я в жизни не видел, – признался директор.
Умберто снова наклонил голову.
– Да, вы не видели, – вежливо сказал он. Затем, как бы после раздумья, он добавил: – Но это ничего, сеньор, я думаю, вы еще увидите. И в очень больших количествах. – Он опять подумал. – Оно появится на рынке, я думаю, лет через семь-восемь. – Он улыбнулся.
Директору это показалось невозможным. Он честно сказал:
– Оно лучше, чем наши рыбьи жиры.
– Мне так и говорили, сеньор, – согласился Умберто.
– Вы собираетесь торговать им сами, мистер Палангец?
Умберто снова улыбнулся:
– Разве тогда я показал бы его вам?
– Мы могли бы улучшить один из наших жиров синтетическим, – заметил директор задумчиво.
– При помощи некоторых витаминов… но синтез витаминов обойдется слишком дорого, даже если бы вы умели это, – тихо сказал Умберто. – Кроме того, – добавил он, – мне говорили, что это масло все равно с легкостью вытеснит ваши лучшие жиры.
– Гм, – сказал директор. – Ну хорошо, мистер Палангец. Полагаю, вы пришли к нам с предложением. Может быть, мы перейдем прямо к нему?
Умберто объяснил:
– Избавиться от этого затруднения можно двояко. Обычный путь – это предотвратить его или по крайней мере оттянуть до тех пор, пока не оправдает себя капитал, вложенный в существующее оборудование. Это, разумеется, наиболее приемлемый путь.
Директор кивнул. Он-то знал о таких вещах.
– Однако на этот раз я должен вам посочувствовать, потому что, видите ли, это невозможно.
Директор усомнился. Ему хотелось сказать: «Вы так думаете?» Но он подавил это желание и ограничился уклончивым: «О?»
– Другой путь, – продолжал Умберто, – это производить товар самому, пока не стряслось несчастье.
– А! – сказал директор.
– Я полагаю, – сказал Умберто, – мне кажется, я смог бы доставить вам семена этого растения, скажем, через шесть месяцев. Если бы вам пришлось выращивать это растение, вы смогли бы начать производство масла через пять лет или, возможно, полный урожай получился бы через шесть.
– Действительно, как раз вовремя, – заметил директор.
Умберто кивнул.
– Первый путь значительно проще, – сказал директор.
– Если бы он был осуществим, – согласился Умберто. – Но, к сожалению, ваш конкурент для вас недоступен или, скажем, он несокрушим.
Он произнес это утверждение с такой уверенностью, что директор в течение нескольких секунд внимательно глядел на него.
– Понятно, – сказал он наконец. – Хотелось бы знать… э-э… Вы не из Советского Союза, мистер Палангец?
– Нет, – сказал Умберто. – Как правило, я жил в странах западного мира. Но у меня есть различные связи…
Здесь уместно вспомнить, что русские прославились гигантскими работами по обводнению пустынь и степей и по созданию плодородных районов в своей северной тундре. Значительных успехов добилась и их биология, причем в этой области они, конечно, как и все другие государства, имели свои секреты.
– Подсолнечники, – сказал директор рассеянно, как бы размышляя вслух. – Мне случайно известно, что они там сумели увеличить выход подсолнечного масла. Но ведь это совсем не то.
– Да, – согласился Умберто. – Это совсем не то.
Директор посвистел.
– Семена, вы говорите. Вы хотите сказать, что это какой-то новый вид? Потому что, если это какой-то улучшенный известный сорт, который легко…
– Мне объяснили, что это новый вид – нечто совершенно новое.
– Значит, своими глазами вы его не видели? Может быть, это действительно какая-нибудь модифицированная разновидность подсолнечника?
– Я видел фотографию, сеньор. Я не говорю, что там нет ничего от подсолнечника. Я не говорю, что там нет ничего от турнепса. Я не говорю, что там нет ничего от крапивы или даже от орхидеи. Но я утверждаю вот что. Если все они приходятся этому растению папашами, то эти папаши не узнали бы своего ребенка. И уж во всяком случае, они не стали бы им гордиться.
– Понятно. А теперь скажите, какую сумму вы рассчитываете получить от нас за семена этой штуки?
Умберто назвал сумму, которая сразу заставила директора перестать посвистывать. Она заставила директора снять очки и пристально уставиться на собеседника. Умберто это не смутило.
– Судите сами, сеньор, – сказал он, постукивая пальцами о пальцы. – Это трудно. И это опасно, очень опасно. Я не трус, но опасности не доставляют мне удовольствия. Есть еще один человек. Я должен буду увезти его с собой, и ему нужно хорошо заплатить. Там будут и другие, которым тоже нужно заплатить. Кроме того, мне придется купить самолет – реактивный самолет, очень быстрый. Все это стоит дорого. И я говорю вам: это непросто. Вам нужны хорошие семена. Большая часть семян этого растения не всхожа. Чтобы действовать наверняка, я должен буду доставить вам отсортированные семена, очень ценные… Да, это будет непросто.
– Я верю вам. Но все-таки…
– Неужели я прошу так уж много, сеньор? А что вы запоете через несколько лет, когда это масло появится на мировом рынке и ваша фирма разорится?
– Все это надо тщательно продумать, мистер Палангец.
– Ну разумеется, сеньор! – согласился Умберто с улыбкой. – Я могу подождать немного. Но боюсь, что уменьшить сумму я не смогу.
Сумму он не уменьшил.
Открыватель и изобретатель – это бич для бизнеса. Палки в колеса по сравнению с ними – ничто, вы просто меняете сломанные спицы и катите дальше. Но появление нового процесса, нового вещества, когда ваше производство отлично налажено и работает как часовой механизм, – это сам дьявол во плоти. Иногда даже хуже, чем дьявол. Тогда уже хороши все средства. Слишком многое поставлено на карту. И если вы не в состоянии действовать легально, вам приходится искать другие пути.
Ведь Умберто еще недооценил опасность. Дело было не только в том, что конкуренция нового дешевого масла вытеснила бы с рынка «Арктическую и Европейскую» и ее коллег. Эта реакция пошла бы вширь. Жестокий, хотя, возможно, и не смертельный, удар получило бы производство арахисового масла, оливкового масла и китового жира. Более того, это самым разрушительным образом отразилось бы на зависимых отраслях, производящих маргарин, мыло и сотни других товаров, начиная с косметических кремов и кончая масляными красками. И когда наиболее влиятельные из заинтересованных лиц осознали серьезность угрозы, условия Умберто стали казаться едва ли не скромными.
С ним заключили соглашение: очень уж убедительно выглядел образец масла, хотя все остальное и представлялось несколько туманным.
Фактически все обошлось «Арктической и Европейской» гораздо дешевле, чем она соглашалась заплатить, потому что Умберто исчез со своим самолетом и больше его никогда не видели.
Никто никогда не узнает, что случилось с самим Умберто. Я думаю, что где-то в стратосфере над Тихим океаном его атаковали самолеты, пустившиеся за ним в погоню. Вероятно, он узнал об этом только тогда, когда снаряды с русских истребителей стали рваться у него в кабине.
И я думаю также, что один из этих снарядов вдребезги разбил некий фанерный ящик – тот самый ящик, в котором были упакованы семена.
Может быть, самолет Умберто взорвался, может быть, он просто развалился на куски. Как бы то ни было, я уверен, что, когда обломки начали свое долгое-долгое падение в океан, на их месте осталось в небе легкое облачко, похожее на клуб белого пара.
Но это был не пар. Это были семена, такие бесконечно легкие, что они плавали даже в разреженном воздухе. Миллионы опутанных шелковистой паутинкой семян триффидов, отданных на волю всех ветров, чтобы лететь туда, куда понесут их эти ветры…
Прошли, наверное, недели, а может быть, и месяцы, прежде чем они наконец коснулись земли, многие за тысячи миль от того места, где они начали свой полет.
Повторяю, все это только предположения. Но я не вижу более вероятной причины неожиданного появления этого таинственного растения почти во всех частях света.

Мое знакомство с триффидами состоялось в детстве. Случилось так, что один из первых триффидов в округе вырос в нашем собственном саду. Он уже изрядно развился, когда мы обратили на него внимание, потому что вместе с множеством других сорняков он пустил корни в укромном месте – в мусорной яме за оградой.
Там он никому не мешал и ему никто не мешал. Мы просто время от времени смотрели, как он растет, и не трогали его.
Но триффид, конечно, своеобразное растение, и он не мог в конце концов не вызвать у нас некоторого любопытства. Возможно, наше любопытство не было слишком активным, поскольку всегда можно найти нескольких незнакомцев, которым удается поселиться в запущенных уголках сада; тем не менее мы нередко говорили друг другу, что этот незнакомец выглядит как-то очень уж странно.
В нынешнее время, когда каждый слишком хорошо знает, как выглядит триффид, трудно восстановить в памяти, какими необычными и в известном смысле иноземными представлялись нам первые триффиды. Насколько я знаю, ни дурных предчувствий, ни тревоги они ни у кого не вызывали. Я полагаю, что большинство людей относились к ним – если только вообще как-нибудь относились – примерно так же, как мой отец.
В памяти моей запечатлена картина, как он озадаченно рассматривает наш экземпляр. Триффиду, вероятно, не больше года. Почти во всех деталях это уменьшенная вдвое копия взрослой особи, только он еще не имел названия и никто еще не видел взрослую особь. Отец нагибается, глядя на него через очки в роговой оправе, ощупывает стебель и тихонько пыхтит в желтоватые усы, что делает всегда, погружаясь в задумчивость. Он исследует прямой ствол и деревянистое основание. Он уделяет особое внимание трем маленьким черенкам, торчащим из основания рядом со стволом, и в этом внимании нет прозрения, одно лишь любопытство. Он разглаживает короткие пучки зеленых кожистых листьев, пропускает их между большим и указательным пальцами, словно осязание может что-то подсказать ему. Затем он заглядывает в диковинное воронкообразное образование на верхушке стебля и по-прежнему пыхтит сквозь усы в нерешительной задумчивости. Я помню, как он в первый раз поднимает меня на руки, чтобы я тоже посмотрел в эту коническую чашечку. На дне ее я вижу туго скрученную, похожую на молодой, свернутый в улитку листок папоротника, спираль, которая дюйма на два выступает из липкой массы. Я не притрагиваюсь к ней, но я знаю, что вещество это липкое, потому что в нем барахтаются мухи и другие мелкие насекомые.
Отец не раз однообразно удивлялся, какое это странное растение, и обещал непременно пойти куда-то на днях и узнать наконец, что оно такое. По-моему, он так никуда и не ходил, а если бы и пошел, то вряд ли узнал бы что-нибудь в то время.
Триффид был тогда высотой более метра. Должно быть, их было много в округе, и они росли себе спокойно и незаметно, и никто не обращал на них особого внимания – так по крайней мере казалось, потому что, если даже биологи и ботаники интересовались ими, публика об этом не знала. И триффид в нашем саду продолжал мирно расти, как и тысячи его собратьев в запущенных уголках по всему белому свету.
Но прошло немного времени, и вот первый триффид вытянул из земли ноги и зашагал.
Такие невероятные способности триффидов, насколько я знаю, впервые обнаружились в Индокитае. Это, между прочим, доказывает, что люди все еще не обращали на триффидов практически никакого внимания. Индокитай был одной из тех областей нашей планеты, где вечно возникали всякого рода неправдоподобные и странные слухи. Эти слухи приобретали популярность, когда в делах наступало затишье, и издателям, чтобы несколько оживить газеты, приходилось прибегать к «духу таинственного Востока». Как бы там ни было, индокитайский случай недолго оставался уникальным. Через несколько недель сообщения о ходячих растениях посыпались с Борнео и Суматры, из Конго, Колумбии, Бразилии и других стран, расположенных вблизи экватора.
На этот раз они все-таки попали в печать. Однако никто еще не осознавал, что эти созревшие особи имеют что-то общее с почтенной мирной травой на нашей мусорной куче.
Осознанию мешало то обстоятельство, что сведения поступали из третьих рук и публиковались с оттенком игривости, которой газеты прикрываются, если речь идет о морских змеях, о редчайших явлениях природы, о телепатии и тому подобном. И только когда появились фотографии, мы сообразили, что наша трава отличается от ходячих экземпляров только размерами.
Кинохроника совершила промах. Возможно, операторы, которые отправились в заморские страны, сумели в награду за беспокойство получить хорошие и интересные кадры, но у продюсеров бытовала теория, будто любая тема продолжительностью более десяти секунд, если это не репортаж о боксерском матче, неминуемо повергает зрителя в скуку. Поэтому то, что впоследствии сыграло такую громадную роль в моей жизни и в жизни множества других людей, я впервые увидел на считаных кадрах, втиснутых между первенством по хулу на Гавайских островах и спуском со стапелей нового линкора. (Это не анахронизм. Линкоры все еще строились; ведь кормиться нужно было и адмиралам.) Мне дали увидеть, как через экран бредут, раскачиваясь, триффиды под аккомпанемент изречений, предположительно соответствующих умственному уровню великого современного кинозрителя.
– А теперь, друзья, получайте, что нашел для вас наш оператор в Эквадоре. Зелень на прогулке! Вам небось такие штуки мерещатся разве что после хорошей попойки, а там, в солнечном Эквадоре, их можно видеть в любое время и без всякого похмелья! Растения-чудовища на походе! Кстати, у меня идея! Давайте научим нашу картошку бегать прямо к нам в кастрюлю. Как тебе это понравится, мамочка?
Короткое время, пока длилась эта сцена, я просидел как завороженный. Вот оно, наше таинственное растение из мусорной ямы, только высотой более двух метров. Я не мог ошибиться… И оно «ходило»!
Основание, которое я увидел тогда целиком впервые, было косматым от множества маленьких волосовидных корешков. Оно было сферической формы, только в нижней его части имелись три тупых, сужающихся к концам выступа. Опираясь на них, основание возвышалось над уровнем почвы на целый фут.
«Шагая», триффид передвигался примерно так, как человек на костылях. Две тупые «ноги» скользили вперед, задняя «нога» подтягивалась к ним, растение наклонялось, и передние «ноги» снова скользили вперед. При каждом шаге длинный стебель отчаянно мотался – это производило тошнотворное впечатление. Такой способ передвижения выглядел одновременно энергичным и неуклюжим, триффиды в движении смутно напоминали резвящихся молодых слонов. Было такое чувство, что у них вот-вот обдерутся листья или даже сломается стебель. Но при всей своей неказистости они могли «ходить» со скоростью нормального человеческого шага.
Вот примерно все, что я увидел, пока не начался спуск на воду линкора. Немного, но вполне достаточно, чтобы возбудить в мальчишке исследовательский дух. Если эта штуковина может показывать такой фокус в Эквадоре, то почему бы ей не показать такой же у нас в саду? Правда, наша гораздо меньше, но ведь на вид она совершенно такая же…
Через десять минут после возвращения домой я уже окапывал нашего триффида, осторожно убирая вокруг него землю, чтобы поощрить его к прогулке.
К несчастью, открытие самодвижущихся растений имело один аспект, который операторы не испытали на себе или по каким-то причинам решили скрыть от публики. Во всяком случае, об опасности я не подозревал. Я сидел на корточках, сосредоточив все свое внимание на том, чтобы не повредить корни, когда на меня обрушился чудовищный удар, и я потерял сознание…
Очнулся я в постели; мать, отец и доктор сидели рядом и с тревогой глядели на меня. Голова моя раскалывалась, все тело ныло, и, как я узнал потом, лицо мое украшал пухлый кроваво-красный рубец. Меня настойчиво, но напрасно расспрашивали, как случилось, что я валялся в саду без памяти: я не имел ни малейшего представления о том, чем меня ударило. Лишь позже я выяснил, что я, вероятно, был первым в Англии человеком, которого ужалил триффид. Триффид был, разумеется, незрелый. Но еще прежде чем я полностью оправился, отец узнал, как все произошло, и к тому времени, когда я снова вышел в сад, он уже совершил над триффидом правосудие и сжег обрубки на костре.

Как только ходячие растения стали установленным фактом, пресса оставила прежнюю сдержанность и устроила им настоящую рекламу. Теперь необходимо было подобрать им название. Ботаники уже привычно барахтались в многосложных латинских и греческих словах, создавая производные от ambulans  и pseudopodia , но газеты и публика желали чего-нибудь более простого для произношения и не слишком тяжеловесного для заголовков. Если раскрыть газеты того времени, то можно встретить в них такие названия, как

тришоты
трикаспы
тригенаты
тригоны
трилоги
тридентаты
триниты
трипедалы
трипеды
трикеты
триподы
триппеты,

а также массу других таинственных слов, которые даже не начинаются обычным «три», хотя почти все они так или иначе включают в себя указание на три «ноги» растения.
Шли споры – публичные и частные, в барах и клубах – о терминах, но постепенно в этой филологической мешанине стал брать верх один термин. В своей первичной форме он оказался не совсем приемлемым, но повседневное употребление сократило его долгое «и», а привычка вскоре добавила для уверенности второе «ф». Так возник общепринятый стандартный термин. Короткое запоминающееся название, зародившееся в редакции какой-то газетки как подходящий ярлык для диковинки, – ему суждено было впоследствии сделаться словом, неразрывно связанным с представлением о боли, страхе, несчастье: триффид…

Первая волна всеобщего интереса скоро спала. Да, действительно, триффиды были немного жутковаты, но в конечном счете именно потому, что они были новинкой. Совершенно так же публика относилась к новинкам прошлых лет – к черным лебедям, гигантским ящерицам, кенгуру. И если на то пошло, разве триффиды более удивительны, чем двоякодышащие рыбы, устрицы, головастики и сотни других живых существ? Летучая мышь, скажем, это зверек, научившийся летать; отлично, теперь у нас есть растение, научившееся ходить, – и что из этого?
Однако имелись в вопросе о триффидах аспекты, отмахнуться от которых было труднее. Их внезапное появление и тем более их повсеместное распространение представлялись весьма загадочными. Дело в том, что хотя созревали они быстрее всего в тропиках, но сообщения о них поступали отовсюду, кроме полярных районов и пустынь.
Публика была удивлена и несколько шокирована, узнав, что триффиды – плотоядные растения, что мухи и другие насекомые, попавшие в чашечку, самым настоящим образом перевариваются содержащимся в ней липким веществом. В нашем умеренном поясе мы, конечно, тоже знали о существовании крупных насекомоядных растений, но мы не привыкли, чтобы они находились вне специальных парников, и склонны были усматривать в них что-то неприличное или по крайней мере неправильное. Но настоящую тревогу вызвало открытие, что скрученный жгут, увенчивающий стебель триффида, представляет собой тонкое трехметровое жало, способное с силой выбрасываться наружу и содержащее достаточно яда, чтобы убить человека, если оно ударяет в незащищенную кожу.
Как только эта опасность была оценена по достоинству, последовало торопливое истребление триффидов; их рубили в куски повсюду, пока кого-то не осенило, что для полного обезвреживания триффида достаточно удалить у него жало. Только тогда это несколько истерическое избиение пошло на убыль, но ряды триффидов к тому времени уже изрядно поредели. Несколько позже появилась мода иметь одного-двух обезвреженных триффидов у себя в саду. Выяснилось, что отрезанное жало восстанавливается только через два года, и ежегодное урезание вполне гарантирует вашим детям безопасную и забавную игрушку.
В умеренном поясе, где человеку удалось ограничить большинство форм жизни (кроме себя самого) более или менее строгими рамками, статус триффидов был, таким образом, определен вполне четко. Но в тропиках, особенно в джунглях, они быстро сделались бичом Божьим.
Путнику нелегко обнаружить засаду в кустах и зарослях, и едва он вступал в зону поражения, ему навстречу выхлестывалось ядовитое жало. Даже туземец не всегда мог разглядеть неподвижного триффида, коварно затаившегося возле лесной тропинки. Они были сверхъестественно чувствительны ко всякому движению поблизости от себя, и застать их врасплох было трудно.
Борьба с ними превратилась в тропиках в серьезную проблему. Наилучший способ состоял в том, чтобы отстреливать верхушку стебля вместе с жалом. Туземцы взяли на вооружение длинный легкий шест с кривым ножом на конце; они пользовались им довольно ловко, если успевали нанести удар первыми, но ничего не получалось, когда триффид вдруг наклонялся вперед и неожиданно увеличивал таким образом радиус поражения на метр-полтора. Вскоре, однако, эти копьеобразные приспособления были вытеснены пружинными ружьями разных типов. Как правило, они стреляли вертящимися дисками, вертящимися крестами и маленькими бумерангами из тонкой стали. Точный бой у них не превышал двенадцати метров, однако при попадании они напрочь срезали стебель и с двадцати пяти метров. Изобретение этого оружия вызвало тихую радость как у властей, которым очень не нравилось, что огнестрельное оружие носит кто попало, так и у населения: острые, как бритва, метательные снаряды были значительно дешевле и легче, нежели патроны, и восхитительно подходили для бесшумной партизанской войны.
Повсюду продолжались интенсивные исследования триффида, его природы, образа жизни и внутреннего строения. Были проведены серьезные эксперименты с целью установить в интересах науки, как далеко и как долго способен он ходить; есть у него передняя и задняя части или он с одинаковой неуклюжестью может двигаться любой стороной вперед; какую долю времени он проводит, зарывшись корнями в землю; как он реагирует на присутствие в почве различных химических веществ, а также масса всяких иных экспериментов, полезных и бесполезных.
Самый крупный экземпляр, найденный в тропиках, достигал в высоту почти трех метров. Европейские экземпляры не превышали двух метров сорока сантиметров, в среднем же они были двух метров десяти сантиметров. Они, по-видимому, легко приспосабливались в самом широком диапазоне климатов и почв. Естественных врагов у них, видимо, не было, если не считать человека.
Но они обладали еще большим числом довольно очевидных особенностей, которые вначале не были замечены наблюдателями. Прошло, например, много времени, прежде чем обратили внимание на то, что триффиды бьют жалом с невероятной точностью и почти всегда целятся в голову. Не сразу заметили и то, что они имеют обыкновение оставаться подле своих жертв. Причина стала ясной, когда узнали, что они питаются не только насекомыми, но и мясом. Жалящий жгут не обладал мускульной мощностью, чтобы разрывать плоть, но в нем было достаточно силы, чтобы отделять лоскутья от разложившегося тела и отправлять их в чашечку на стебле.
Не сразу заинтересовались и тремя небольшими голыми черенками у основания стебля. Существовало неясное представление, будто они как-то связаны с системой размножения – той самой системой, куда ботаники обыкновенно зачисляют на первый случай все сомнительные органы, пока они не будут как следует изучены и поняты. Поэтому стали считать, что свойство этих черенков вдруг приходить в движение и выстукивать барабанную дробь о главный стебель является своеобразным проявлением триффидных любовных устремлений.

* * *

Я был ужален в детстве, в самом начале эры триффидов. Этот несчастный случай, возможно, стимулировал мой к ним интерес, ибо, кажется, с той поры у меня с ними установилось что-то вроде связи. Я провел – или, с точки зрения моего отца, «потратил» – много времени, зачарованно наблюдая за ними.
Нельзя упрекать отца за то, что он считал это пустым времяпрепровождением. И тем не менее позже оказалось, что время было проведено далеко не худшим образом, потому что как раз перед тем, как я окончил школу, «Арктическая и Европейская компания рыбьих жиров» реорганизовалась, утратив в процессе реорганизации из своего названия слово «рыбьих». Публика узнала, что «Арктическая и Европейская», а также другие подобные фирмы за границей собираются выращивать триффидов в больших масштабах на предмет получения ценных масел и соков и производства питательных кормовых жмыхов. Таким образом, триффиды в одну ночь вошли в царство большого бизнеса.
Я тут же определил свое будущее. Я обратился в «Арктическую и Европейскую», где мои данные позволили мне получить работу в сфере производства. Неудовольствие отца было несколько смягчено размерами зарплаты, весьма хорошей для моего возраста. Но когда я с энтузиазмом заговорил о будущем, он только с сомнением запыхтел в усы. Он верил лишь в такую работу, которая имела давно установившиеся традиции; впрочем, он мне не препятствовал. «В конце концов, – снисходительно заметил он, – если эта штука кончится пшиком, ты будешь еще достаточно молод, чтобы приняться за что-либо более солидное».
Приниматься за что-либо более солидное мне не пришлось. Пятью годами позже отец и мать погибли при крушении прогулочного аэробуса, но им еще довелось увидеть, как новые фирмы вытеснили с рынка все конкурирующие масла, и те из нас, кто вступил в дело с самого начала, могли, очевидно, считать себя обеспеченными на всю жизнь.
Одним из вступивших с самого начала был Уолтер Лакнор.
Вначале фирма колебалась, брать ли Уолтера. Он мало понимал в агрономии, еще меньше в делах и не имел никакой квалификации для лабораторных работ. С другой стороны, он очень много понимал в триффидах, у него была врожденная сноровка обращаться с ними.
Я не знаю – могу только догадываться, – что случилось с Уолтером в роковой майский день через несколько лет. Очень печально, что он не выжил. Сейчас он был бы незаменим у нас. Я не думаю, что кто-нибудь действительно понимает триффидов или когда-нибудь научится понимать их, но Уолтер был к этому ближе всех. Или вернее будет сказать, что ему была дана способность воспринимать их интуитивно.
Впервые он поразил меня год или два спустя после того, как начался триффидный бизнес.
Солнце садилось. Мы закончили работу и с чувством удовлетворения взирали на три новых поля, засаженных почти созревшими триффидами. В те дни мы еще не содержали их в коралях, как позже. Они были высажены на полях приблизительно прямыми рядами – во всяком случае, прямыми рядами располагались стальные шесты, к которым они были прикреплены цепями, потому что сами растения оставаться в строю не желали. Мы считали, что примерно через месяц можно будет начать надрезать их для получения сока. Вечер был тихий, и только триффиды время от времени нарушали эту тишину, барабаня черенками по стеблям. Уолтер смотрел на них, склонив голову. Затем он вынул изо рта трубку.
– Сегодня вечером они что-то разговорчивы, – сказал он.
Я воспринял это, естественно, как метафору.
– Возможно, погода виновата, – предположил я. – Мне кажется, они делают это больше, когда сухо.
Он искоса взглянул на меня, улыбаясь:
– Вы тоже более разговорчивы, когда сухо?
– С какой стати? – начал я и остановился. – Не думаете же вы, что они действительно разговаривают, – сказал я, пораженный выражением его лица.
– Почему бы и нет?
– Но это же абсурд. Говорящие растения!
– Больший абсурд, нежели ходячие растения? – спросил он.
Я уставился на них, затем снова на него.
– Мне в голову не приходило… – начал я с сомнением.
– Подумайте об этом немного и понаблюдайте за ними. Мне интересно, к какому выводу вы придете.
Как это ни странно, но за все время, что я имел дело с триффидами, такая возможность никогда не приходила мне в голову. Я думаю, меня гипнотизировала теория любовного призыва. Но когда он подал эту идею, я принял ее сразу и целиком. Я не мог больше отделаться от ощущения, что они, возможно, действительно отстукивают друг другу какие-то тайные послания.
До того вечера я воображал, что наблюдаю триффидов достаточно внимательно, но, когда о них заговорил Уолтер, я почувствовал, что не видел практически ничего. А Уолтер, если он был в настроении, мог говорить о них часами, выдвигая теории, которые звучали иногда дико, но никогда не казались невозможными. К тому времени публика уже не смотрела на триффидов как на каприз природы. Они были забавными уродцами, только и всего; особого интереса они не представляли. Компания же ими интересовалась. Она считала, что их существование является благом для всего человечества и особенно для нее самой. Уолтер не разделял ни мнения публики, ни мнения компании. Слушая его, я начинал временами мучиться скверными предчувствиями.
Теперь он был совершенно убежден, что они «разговаривают».
– А отсюда следует, – утверждал он, – что где-то в них прячется интеллект. Он не может находиться в мозгу, потому что, как показывают вскрытия, никакого мозга у них нет. Но это не значит, что у них нет какой-то системы или органа, которые выполняли бы функции мозга. А что-то вроде интеллекта у них, несомненно, имеется. Вы заметили, что, когда они нападают, они всегда целят в незащищенную часть тела? Почти всегда в голову, иногда в руки. Или вот еще: если взять статистику жертв, то обращает на себя внимание процент поражения глаз и ослепление. Это весьма примечательно и важно.
– Чем же? – спросил я.
– Тем, что им известно, как вернее всего вывести человека из строя. Другими словами, они знают, что делают. Давайте посмотрим на это вот с какой точки зрения. Положим, что они действительно обладают интеллектом. Тогда у нас перед ними только одно важное преимущество – зрение. Мы видим, они – нет. Отнимите у нас зрение, и наше превосходство исчезнет. Мало того, наше положение станет хуже, чем у них, потому что они приспособлены к слепому существованию, а мы – нет.
– Даже если бы это было так, они не могут создавать вещи. Они не могут пользоваться вещами. У них в этом жалящем жгуте очень мало силы, – заметил я.
– Правильно. Но на что нам способность пользоваться вещами, если мы не видим, что нужно делать? И, кроме того, они не нуждаются в вещах, как мы. Они могут получать пищу прямо из почвы, могут питаться насекомыми и кусочками сырого мяса. Им ни к чему сложнейший процесс выращивания, распределения и вдобавок еще обработки продуктов питания. Короче, если бы мне предложили пари: у кого больше шансов выжить – у триффидов или у слепого человека, я бы знал, на кого поставить свои деньги.
– Вы предполагаете равные интеллекты, – сказал я.
– Ничего подобного. Я готов признать, что триффиды обладают интеллектом совершенно иного типа, хотя бы потому, что их потребности гораздо проще. Смотрите, какие сложные процессы мы используем, чтобы получить съедобный продукт из триффида. А теперь поменяйте нас местами. Что нужно сделать триффиду? Ужалить, подождать несколько дней и приступать к еде, только и всего. Просто и естественно.
В таком духе он мог продолжать часами; слушая его, я постепенно терял представление об истинном соотношении между вещами и обнаруживал вдруг, что думаю о триффидах как о своего рода соперниках человечества. Сам Уолтер никогда не притворялся, будто думает иначе. Он упомянул как-то, что намеревался, собрав необходимый материал, написать об этом книгу, но потом раздумал.
– Раздумали? – спросил я. – Что же помешало вам?
– Вот это все. – Он махнул рукой в сторону плантаций. – Теперь это верный источник доходов. Не стоит зря внушать людям беспокойство. Все-таки триффиды у нас под контролем, так что вопрос это чисто академический. Вряд ли имеет смысл поднимать его.
– С вами я никогда ни в чем не уверен, – сказал я. – Я никогда не знаю, насколько вы серьезны и как далеко от фактов уводит вас ваше воображение. Вы серьезно полагаете, что они представляют опасность?
Прежде чем ответить, он пососал трубку.
– Если говорить честно, – признался он, – то я… понимаете, я сам ни в чем не уверен. Но я твердо знаю одно: они могли бы  представлять опасность. Я ответил бы вам гораздо более определенно, если бы мне удалось нащупать, о чем они там барабанят. Мне это как-то очень не нравится. Вон они, торчат себе на грядках, и никто не думает о них больше, чем об огурцах, но ведь они половину времени занимаются тем, что трещат и барабанят друг другу. Почему? О чем? Много бы я дал, чтобы узнать это.
Я думаю, что Уолтер редко упоминал о своих идеях кому-либо еще, и я тоже держал их в тайне отчасти потому, что считал себя человеком легковерным, а отчасти потому, что незачем нам было приобретать в фирме репутацию умалишенных.
Примерно год мы работали рука об руку. Но в связи с открытием новых питомников и с необходимостью изучать заграничный опыт я стал много времени проводить в поездках. Уолтер оставил работу в поле и перешел в исследовательскую группу. Его устраивало, что наряду с исследованиями для компании он мог вести там исследования для себя. Время от времени я заходил повидать его. Он непрерывно экспериментировал с триффидами, но вопреки его надеждам результаты не подтверждали однозначно его главные идеи. Ему удалось доказать – по крайней мере самому себе – наличие у триффидов довольно хорошо развитого интеллекта; впрочем, даже я вынужден был признать, что этот результат показал нечто большее, нежели инстинкт. Он все еще был уверен, что барабанная дробь черенков является формой передачи информации. Для публичного же употребления он указал, что черенки представляют собой какие-то важные органы и что без них триффид медленно вырождается. Он установил также, что невсхожие семена у триффидов составляют девяносто пять процентов от общего числа.
– И слава богу, – заметил он. – Если бы они прорастали все, на земле скоро не осталось бы места ни для кого, кроме триффидов.
С этим я тоже согласился. В посевной сезон у триффидов было на что посмотреть. Темно-зеленый стручок под чашечкой блестел и надувался до размеров крупного яблока. Когда он взрывался, хлопок был слышен на расстоянии до двадцати метров. Белые семена, словно струя пара, взвивались в воздух, и самый легкий ветерок начинал уносить их прочь. С высоты триффидное поле поздним августом напоминало панораму какой-то беспорядочной бомбардировки.
Уолтеру принадлежало открытие, что качество соков повышается, если у растений не удалять жалящие жгуты. В результате практика урезания жгутов повсеместно прекратилась, и с тех пор при полевых работах нам приходилось носить защитные приспособления.
В день, когда случай уложил меня в госпиталь, я работал вместе с Уолтером. Мы исследовали некоторые экземпляры, у которых обнаружили необычные отклонения от нормы. Оба мы были в сетчатых масках. Я не видел точно, что произошло. Знаю только, что, когда я наклонился, жало яростно хлестнуло мне в лицо и шлепнулось о проволоку маски. В девяноста девяти случаях из ста это ничего не значит: маски для того и предназначены. Но на этот раз удар был так силен, что часть крошечных пузырьков с ядом лопнула, и несколько капель брызнуло мне в глаза.
Уолтер отнес меня в свою лабораторию и уже через несколько секунд применил противоядие. Только благодаря этому у врачей оказалась возможность спасти мне зрение. Но и это означало для меня больше недели на больничной койке в полном мраке.
Пока я лежал в больнице, я твердо решил, что, когда – и если – мне вернут зрение, я попрошу перевода на другую работу. Если мою просьбу отклонят, я уйду из фирмы совсем.
У меня выработался значительный иммунитет к триффидному яду еще после первого случая у нас в саду. Я был способен перенести и перенес без особого для себя вреда удары жалом, которые уложили бы любого неподготовленного человека хладным трупом. Но меня не оставляла мысль о кувшине, который повадился ходить по воду. Я получил последнее предупреждение.
Помнится, я провел во мраке много часов, раздумывая, на какую работу я могу рассчитывать, если мне откажут в переводе.
Принимая во внимание то, что уже ждало нас всех за углом, я едва ли мог найти более праздную тему для размышлений.

Глава 3
Ослепший город

Дверь кабинета еще раскачивалась позади меня, когда я направился по переулку на угол проспекта. Там я остановился в нерешительности.
Налево, за милями пригородных улиц, лежали поля и луга; направо был лондонский Вест-энд и за ним Сити. Я уже несколько оправился, но ощущал себя теперь странно обособленным и как-то без руля и без ветрил. У меня не было никакого плана действий, и перед лицом событий, которые я начал наконец постигать как гигантскую и всеобъемлющую катастрофу, мне было все еще слишком не по себе, чтобы что-нибудь придумать. Какой план мог бы соответствовать таким событиям? Я чувствовал себя одиноким, заброшенным и вместе с тем временами не совсем настоящим, не совсем самим собою.
Проспект был пуст, единственным признаком жизни были фигуры немногочисленных людей, осторожно нащупывающих путь вдоль витрин магазинов.
Для начала лета день был превосходный. В синем небе, испещренном белыми ватными облачками, сияло солнце. Все небо было чистым и свежим, только на севере грязным пятном вставал из-за крыш столб жирного дыма.
Я простоял в нерешительности несколько минут. Затем я повернул на восток, к центру Лондона.
До сих пор не знаю почему. Может быть, то была инстинктивная тяга к знакомым местам, а возможно – подспудное чувство, что если еще сохранились где-нибудь порядок и организация, так это в том направлении.
После бренди я был голоден, как никогда в жизни, но разрешить проблему питания оказалось не так-то легко. Казалось бы, вот они, магазины и лавки, без хозяев, без охраны, с витринами, забитыми едой; и вот он я, голодный и с деньгами в кармане; и если бы мне не захотелось платить, можно было бы разбить витрину и взять что угодно бесплатно.
Но убедить себя пойти на это было трудно. Прожив тридцать лет в уважении к праву и в повиновении закону, я еще не был готов признать, что условия изменились совершенно. Кроме того, у меня было такое ощущение, будто, пока я веду себя нормально, мир еще может каким-то непостижимым образом вернуться к нормальному состоянию. Абсурд, разумеется, но у меня было сильнейшее чувство, что стоит мне швырнуть камень в витрину, как я навсегда окажусь вне прежнего мироустройства: я сделаюсь грабителем, вором, грязным шакалом, терзающим мертвое тело вскормившего меня порядка. Какая дурацкая щепетильность на обломках разгромленной вселенной! И все же мне до сих пор приятно вспомнить, что я не сразу утратил цивилизованный облик, что хоть некоторое время я бродил, глотая слюну, среди выставленных яств, и уже устаревшие условности не позволяли мне утолить голод.
Примерно через полмили проблема разрешилась чисто софистическим путем. Поперек тротуара стояло какое-то такси, зарывшись радиатором в витрину кондитерского магазина. Это было уже нечто совсем иное, чем если бы взлом совершил я сам. Я пролез мимо такси и набрал всякой вкусной еды. Но даже тогда во мне говорило что-то от прежних нравственных стандартов: я оставил на прилавке щедрую плату за все, что взял.
Наискосок через улицу был садик. Такие садики разбивают на месте кладбищ при исчезнувших церквах. Старые надмогильные камни сняли и прислонили к кирпичной ограде, на расчищенном пространстве посеяли траву и проложили гравийные дорожки. Под свежей листвой деревьев поставили уютные скамейки, и на одной из них я устроился со своим завтраком.
Здесь было пустынно и тихо. Никто сюда больше не входил, только иногда мимо решетчатой калитки пробредала, волоча ноги, одинокая фигура. Я бросил крошки немногим воробьям, первым птицам, которых я увидел в этот день, и почувствовал себя лучше, наблюдая их дерзкое безразличие к катастрофе.
Покончив с едой, я закурил сигарету. Пока я сидел так, раздумывая, что делать дальше, тишина нарушилась звуками пианино. Играли где-то неподалеку, и девичий голос запел балладу Байрона. Я слушал, запрокинув голову и глядя на узор, образованный нежными молодыми листьями в свежем синем небе. Песня смолкла. Замерли звуки пианино. Затем послышались рыдания. Без страсти: тихие, беспомощные, горькие. Не знаю, кто оплакивал свои надежды, певица ли или другая женщина. Но у меня больше не было сил слушать. Я встал и тихонько вышел обратно на улицу, и некоторое время я видел все словно в тумане.

Даже Гайд-парк-Корнер, когда я добрался туда, был почти пустынен. Несколько покинутых легковых и грузовых машин стояли на улицах. Видимо, очень немногие из них потеряли управление на ходу. Один автобус прошел поперек улицы и остановился в Грин-парке. Белая лошадь с обломками оглоблей лежала у памятника артиллеристам, о который она раскроила себе череп. Двигались только люди, немного мужчин и еще меньше женщин. Они осторожно нащупывали путь руками и ногами там, где были поручни и ограды, и медленно брели, выставив перед собой руки, по открытым местам. Кроме того, неожиданно для себя я заметил двух-трех котов, видимо, вполне зрячих, воспринимавших новые обстоятельства с самообладанием, которое столь свойственно всем котам вообще. Блуждание в этой сверхъестественной тишине приносило им мало пользы: воробьев было мало, а голубей не было совсем.
Меня все еще магнетически влекло к прежнему центру моего мира, и я пошел по направлению к Пиккадилли. Там я вдруг услыхал неподалеку от себя новый отчетливый звук – равномерное приближающееся постукивание. Я взглянул вдоль Парк-лейн и понял, в чем дело. Человек, одетый более аккуратно, чем все другие, кого я видел этим утром, торопливо шел в мою сторону, постукивая по стене рядом с собой белой тростью. Услыхав мои шаги, он настороженно остановился.
– Все в порядке, – сказал я. – Идите, не бойтесь.
Я почувствовал облегчение при виде его. Это был, так сказать, обыкновенный слепой. Его черные очки не так смущали меня, как широко раскрытые, но бесполезные глаза остальных.
– Тогда стойте на месте, – сказал он. – Бог знает, сколько дураков уже столкнулись со мной сегодня. Что, черт побери, случилось? Почему так тихо? Я знаю, сейчас не ночь – я чувствую солнце. Что стряслось?
Я рассказал ему все, что знал.
Когда я закончил, он молчал не менее минуты, затем у него вырвался горький смешок.
– Есть в этом одна штука, – сказал он. – Теперь все их проклятое попечительство понадобится им самим.
И он несколько вызывающе расправил плечи.
– Спасибо. Счастливо оставаться, – сказал он и зашагал своей дорогой, держась с преувеличенной независимостью.
Быстрый и отчетливый стук его трости постепенно замер вдали за моей спиной, когда я направлялся вверх по Пиккадилли.
Людей здесь было больше, и я пошел по мостовой среди стоявших в беспорядке машин. На мостовой я гораздо меньше смущал людей, нащупывавших дорогу вдоль стен зданий, потому что, заслышав поблизости от себя шаги, они каждый раз останавливались в готовности к возможному столкновению. Такие столкновения происходили на тротуарах непрерывно, и одно из них показалось мне многозначительным. Молодой человек в хорошо сидящем костюме, при галстуке, выбранном явно на ощупь, и молодая женщина с хныкающим ребенком на руках ощупью двигались навстречу друг другу вдоль витрины магазина. Они столкнулись, молодой человек стал осторожно обходить женщину и вдруг остановился.
– Погодите минутку, – сказал он. – Ваш ребенок зрячий?
– Да, – сказала она. – А я вот ослепла.
Молодой человек повернулся. Он упер палец в стекло витрины и сказал:
– А ну, сынок, посмотри, что там такое?
– Я не сынок, – возразил ребенок.
– Ну же, Мэри, скажи джентльмену, – сказала мать укоризненно.
– Там красивые тети, – сказала девочка.
Молодой человек взял женщину за руку и повел ее на ощупь к следующей витрине.
– А здесь что? – спросил он.
– Всякие яблоки, – ответила девочка.
– Отлично! – сказал молодой человек.
Он стащил с ноги туфлю и ударил в стекло каблуком. Он был неопытен, и первый удар не увенчался успехом. Зато после второго звон разбитого стекла эхом прокатился по улице. Молодой человек снова натянул туфлю, осторожно всунул руку в разбитую витрину и принялся шарить там, пока не нашел пару апельсинов. Один он дал женщине, другой протянул девочке. Затем он опять пошарил, нашел апельсин для себя и принялся его чистить. Женщина стояла в нерешительности.
– Но… – начала она.
– В чем дело? – спросил он. – Вы не любите апельсины?
– Это же неправильно, – сказала она. – Нам не следовало брать их. Не так надо было.
– А как? – спросил он. – Как вы собираетесь добывать еду?
– Я думаю… Ну, я не знаю, – призналась она неохотно.
– Очень хорошо. Вот вам и ответ. Ешьте, а потом мы пойдем и поищем чего-нибудь более сытного.
Она все держала плод в руке, склонив голову, как бы глядя на него.
– Все равно это неправильно, – снова сказала она, но теперь в голосе ее было меньше уверенности.
Потом она опустила ребенка на тротуар и принялась чистить апельсин…
Пиккадилли-Сиркус был самым многолюдным местом, какое мне пришлось до сих пор видеть. После пустынных улиц мне показалось, будто он заполнен толпой, хотя там было, наверное, всего не более сотни человек. Большей частью они были в нелепых, самых неподходящих одеждах и беспокойно бродили по кругу, словно еще не совсем пришли в себя. Изредка какое-нибудь столкновение вызывало взрыв ругани и бессильной ярости; слушать это было жутко, потому что эти взрывы порождаются страхом и детской раздражительностью. Но вообще, за единственным исключением, разговоров и шума было немного, словно слепота заперла людей в самих себе.
Разговаривал и шумел только высокий и тощий пожилой человек с копной жестких седых волос, обосновавшийся на одном из «островков безопасности» на проезжей части. Он вдохновенно разглагольствовал о раскаянии, о гневе грядущем, о неприятностях, которые ожидают грешников. Никто не обращал на него внимания: для большинства день гнева уже наступил.
Затем вдалеке послышались звуки, привлекшие всеобщее внимание, – хор голосов, который становился все громче:

Когда подохну я,
Меня не хороните.
Возьмите мое тело
И в спирте утопите.

Унылый и нестройный, он гудел в пустынных улицах, отдаваясь гнетущим эхом. Люди в Сиркусе поворачивали головы то вправо, то влево, пытаясь определить его направление. Пророк Судного дня повысил голос, дабы перекричать соперников. А разноголосый вой приближался:

В ногах и головах
Поставьте мне бочонок,
Тогда червям могильным
Не жрать моих печенок.

И как аккомпанемент к нему слышалось шарканье многих шагов, старающихся ступать в ногу.
С того места, где я стоял, было видно, как они цепочкой один за другим выползли из бокового переулка на Шафтсбери-авеню и повернули к Сиркусу. Второй в цепочке держался за плечи ведущего, третий – за плечи второго и так далее, человек двадцать пять или тридцать. Песня закончилась, и тогда кто-то затянул «Пиво, пиво, вот славное пиво!» таким высоким голосом, что сейчас же устыдился и смолк.
Они устало и упорно тащились вперед, пока не оказались в центре Сиркуса, и тут ведущий скомандовал:
– Рота-а-а… стой!
У него был уверенный командирский голос. Все в Сиркусе стояли неподвижно, все лица были обращены к нему, каждый старался понять, что происходит. Ведущий снова заговорил, пародируя манеру профессионального гида:
– Итак, джентльмены, мы здесь. Пиккавматьегодилли-Сиркус. Центр мира. Пуп вселенной. Здесь знатные особы развлекались вином, девками и музыкой.
Он был не слепым, отнюдь. Его глаза смотрели зорко, схватывая все, что происходило вокруг. Должно быть, зрение у него сохранилось так же случайно, как у меня, но он был изрядно пьян, и пьяны были люди, которых он привел.
– Мы тоже будем развлекаться, – прибавил он. – Следующая остановка в знаменитом Кафе-Рояль, выпивка за счет заведения.
– Ага… А как насчет девок? – спросил голос, и раздался смех.
– О, девки… Тебе нужны девки? – сказал ведущий.
Он шагнул вперед и поймал за руку какую-то женщину. Она завизжала, он, не обращая на это внимания, подтащил ее к говорившему.
– Держи, парень. И не говори потом, что я о тебе не забочусь. Это персик, цыпочка… если тебе не все равно.
– Эй, а мне? – сказал другой.
– Тебе? Так, посмотрим. Тебе блондинку или черненькую?
Позже я понял, что вел себя как дурак. Моя голова все еще была набита условностями и нравственными стандартами, которые утратили смысл. Мне даже в голову не пришло, что у женщины, принятой в эту банду, гораздо больше шансов выжить, чем у предоставленной самой себе. Воспламененный школьной героикой и благородными сантиментами, я ринулся в бой. Он заметил меня, когда я был уже совсем рядом, и я изо всех сил ударил его в челюсть. К несчастью, он чуть-чуть опередил меня…
Когда я вновь обрел способность интересоваться окружающим, оказалось, что я лежу на мостовой. Топот и шарканье банды затихали вдали, и пророк Судного дня, восстановив свое красноречие, посылал ей вслед громовые угрозы вечного проклятия, адского пламени и геенны огненной.
Обретя таким путем некоторую долю здравого смысла, я почувствовал облегчение, что так дешево отделался. Если бы на мостовую лег он, мне неминуемо пришлось бы взять на себя ответственность за людей, которые шли за ним. Можно что угодно думать о его методах, но он был глазами этой группы, и к нему они будут обращаться не только за выпивкой, но и за едой. И женщины тоже пойдут к ним добровольно, когда достаточно наголодаются. Я огляделся и подумал, что уже теперь вряд ли какая-нибудь женщина стала бы серьезно возражать против этого. В общем, так или иначе, мне, кажется, удалось счастливо избежать возведения в ранг вожака банды.
Припомнив, что они направились в Кафе-Рояль, я решил прийти в себя и освежить голову в отеле «Риджент-Палас».
Похоже было на то, что кто-то подумал об этом раньше меня, но нетронутых бутылок там осталось еще достаточно.
Я думаю, именно тогда, удобно расположившись со стаканчиком бренди и сигаретой, я начал наконец признавать, что все, что я видел, было реальным и окончательным. Что возврата к прежнему не будет, не будет никогда. Что это конец всему, что я знал…
Возможно, чтобы убедить меня, понадобился тот удар кулаком. Теперь я был лицом к лицу с фактом, что мое существование больше не имело цели. Мой образ жизни, мои планы, стремления, мои надежды – все это сметено вместе с условиями, которые их формировали. Я полагаю, что, если бы я имел родных и близких и у меня было кого оплакивать, я чувствовал бы себя в тот момент покинутым. Но то, что еще вчера создавало в моей жизни некоторую пустоту, обернулось теперь для меня удачей. Мать и отец давно умерли, единственная моя попытка жениться кончилась несколько лет назад неблагоприятно, никто во всем мире от меня не зависел. И как это ни странно, я вдруг обнаружил, что испытываю – отчетливо сознавая, что так не должно быть – чувство облегчения.
Не только под действием бренди возникло это чувство, ибо оно осталось во мне навсегда. Я думаю, оно возникло из ощущения, что мне предстоит нечто совершенно небывалое и новое. Все прежние избитые проблемы, личные и общие, были решены одним могучим потрясением. Только небо тогда знало, какие могут встать новые проблемы, а по всему было видно, что их будет немало, но они будут новыми. Я стал сам себе хозяином и не был больше винтиком в чужой машине. Да, возможно, мир будет полон ужасов и опасностей, которым придется противостоять, но я буду действовать по своему разумению, я не буду больше игрушкой сил и интересов, которых я не понимал и не желал понимать.
Нет, это было не только бренди, ибо даже сейчас, годы спустя, я все еще испытываю нечто подобное, хотя не исключено, что бренди несколько упростило тогда для меня положение вещей.
Затем был еще маленький вопрос: что делать дальше, как и где начинать эту новую жизнь? Я, однако, решил пока не слишком беспокоиться об этом. Я допил бренди и вышел из отеля посмотреть, что может предложить мне этот странный мир.

Глава 4
Тени прошлого

Чтобы избежать новой встречи с бандой из Кафе-Рояль, я направился по боковой улице, ведущей в Сохо, рассчитывая вернуться на Риджент-стрит немного дальше.
Видимо, голод гнал народ из домов. Поэтому или по иной причине кварталы, куда я теперь углубился, были более многолюдны, нежели остальные места, где мне пришлось до сих пор проходить. На тротуарах и в узких переулках происходили непрерывные столкновения, и сумятица усугублялась толкучкой перед разбитыми витринами. Никто из толпившихся, очевидно, не знал, какой перед ним магазин. Одни оставались снаружи и пытались выяснить это, отыскивая на ощупь распознаваемые предметы; другие, рискуя распороть животы о торчащие осколки стекла, предприимчиво лезли внутрь.
Я чувствовал, что надо бы показать этим людям, где найти пищу. Но действительно ли я должен это сделать? Если бы я подвел их к нетронутой продовольственной лавке, началась бы давка, и все было бы кончено в течение пяти минут и слабейшие были бы раздавлены насмерть. Пройдет какое-то время, продовольствие кончится, и что тогда делать с тысячами, требующими еды? Можно было бы отобрать небольшую группу и неопределенно долго кормить ее – но кого отбирать и от кого отказаться? Как я ни старался, безусловно правильной линии поведения мне придумать не удавалось.
Происходило нечто жестокое и страшное, где не было места рыцарству, где все хватали и никто не давал. Человек, столкнувшись с другим человеком и почувствовав, что тот несет какой-то сверток, вырывал этот сверток в расчете на съестное и отскакивал в сторону, а ограбленный в бешенстве хватал руками воздух или бил кулаками во все стороны. Раз меня едва не сбил с ног пожилой человек, внезапно шарахнувшийся, не разбирая дороги, с тротуара на мостовую; выражение его лица было необычайно хитрое и торжествующее, и он алчно прижимал к груди две банки масляной краски. На углу мне преградила путь толпа, сгрудившаяся вокруг смущенного ребенка. Люди едва не плакали от отчаяния: ребенок был зрячий, но он был слишком мал, чтобы понять, чего от него хотят.
Я начал ощущать беспокойство. С моим цивилизованным порывом помочь всем этим людям сражался инстинкт, который приказывал держаться в стороне. Люди на глазах теряли обычные сдерживающие начала. Я испытывал также иррациональное чувство вины за то, что был зрячим, тогда как все остальные были слепыми. Это вызывало странное ощущение, будто я скрываюсь от них, разгуливая между ними. Позже я понял, что прав был инстинкт.
Возле Голден-сквер я подумал о том, что пора пробираться обратно на Риджент-стрит, где мостовая шире и идти свободнее. Я уже сворачивал в переулок, который вел туда, когда меня остановил внезапный пронзительный крик. Люди вокруг тоже остановились. Они стояли как вкопанные по всей длине улицы, поворачивая головы так и этак, полные смятения, пытаясь догадаться, что происходит. Страх усилил горе и нервное напряжение, и многие женщины расплакались; нервы мужчин были не в лучшем состоянии: их испуг выразился в коротких проклятиях. Несомненно, они все время подсознательно ожидали чего-нибудь зловещего в этом роде. Теперь они ждали, что крик повторится.
Он повторился, болезненный и задыхающийся. Но теперь он не внушал такого страха, потому что к нему были готовы. На этот раз я понял, где кричат. В несколько шагов я был у входа в аллею. Когда я сворачивал за угол, задыхающийся крик раздался снова.
В глубине аллеи, метрах в десяти от входа, корчилась на земле какая-то девушка, а дородный мужчина избивал ее тонким медным прутом. Платье ее было разорвано, на голой спине виднелись красные рубцы. Вблизи я увидел, почему она не убегает: руки у нее были связаны за спиной и конец веревки был обмотан вокруг левого запястья мужчины.
Я подбежал в тот момент, когда мужчина размахнулся для следующего удара. Было нетрудно выхватить у него прут и с известной силой обрушить этот прут ему на плечи. Он проворно лягнул в мою сторону ногой в тяжелом ботинке, но я быстро увернулся. Радиус его действия был ограничен веревкой, обмотанной вокруг запястья. Пока я искал по карманам нож, он еще раз лягнул воздух. Никуда не попав, он для ровного счета пнул девушку. Затем он выругал ее и потянул за веревку, чтобы поднять ее на ноги. Я торопливо нагнулся и перерезал веревку. Легкий толчок в грудь заставил его попятиться и сделать пол-оборота, так что он потерял ориентировку. Освободившейся левой рукой он выдал великолепный косой свинг. По мне он промахнулся, но угодил кулаком в кирпичную стену. После этого он потерял интерес ко всему, кроме боли в разбитых костяшках. Я помог девушке встать, распутал ее руки и повел по аллее прочь, а он все осквернял руганью воздух позади нас.
Когда мы свернули на улицу, она начала приходить в себя. Она повернула ко мне замурзанное, в потеках слез лицо и взглянула на меня.
– Да вы же зрячий! – сказала она недоверчиво.
– Конечно, – сказал я.
– О, слава богу! Слава богу! Я думала, что я одна осталась такая, – проговорила она и расплакалась.
Я огляделся. В нескольких шагах был кабачок, там гремел граммофон, вдребезги бились стаканы и вообще шла добрая старая жизнь. Несколькими метрами дальше был еще один кабачок, поменьше и еще нетронутый. Хороший удар плечом распахнул перед нами дверь в бар. Я чуть не на руках внес туда девушку и усадил ее в кресло. Затем я сломал другое кресло и заложил дверь, чтобы какие-нибудь непрошеные гости не помешали нам.
Можно было не спешить. Она всхлипывала и пила маленькими глотками. Я предоставил ей время, чтобы взять себя в руки, и вертел ножку бокала, слушая, как граммофон в соседнем кабачке выбулькивает популярную тогда, хотя и мрачноватую песенку о сердце в холодильнике. В то же время я украдкой разглядывал девушку. Ее платье, вернее, то, что от платья осталось, было хорошего качества. Хорош был и голос, приобретенный явно не на сцене и не в киностудии. Она была блондинка, однако далеко не платиновая. Похоже было, что лицо у нее миловидное, если отмыть его от грязи. Она была дюйма на три-четыре ниже меня, телосложения изящного, но не хрупкого. На вид она была сильной, хотя эта сила наверняка употреблялась до сих пор разве что на игры в мяч, на танцы и в лучшем случае на верховую езду. У нее были гладкие, прекрасной формы руки, а длина ногтей, тех, что еще были целы, представлялась скорее декоративной, нежели практичной.
Спиртное постепенно делало свое дело. После первой порции она уже оправилась настолько, что в ней заговорили обычные рефлексы.
– Господи, – сказала она. – Выгляжу я, наверное, ужасно.
Я был единственным человеком, который мог это заметить, но я промолчал.
Она встала и подошла к зеркалу.
– Ужасно, – признала она. – Где здесь?..
– Попробуйте пройти туда, – предложил я.
Она вернулась минут через двадцать. Учитывая, что возможности в ее распоряжении были, вероятно, очень ограниченны, поработала она успешно: моральное состояние было восстановлено. Сейчас она больше походила на жертву дурного обращения в представлении кинорежиссера, чем на настоящую жертву.
– Сигарету? – спросил я, протягивая ей через стол вторую укрепляющую порцию.
Пока завершался процесс восстановления сил, мы обменялись рассказами о себе. Сначала рассказал я, чтобы дать ей время собраться с мыслями. После этого она сказала:
– Мне чертовски стыдно за себя. Я ведь вовсе не такая уж размазня, честное слово. На самом деле я могу за себя постоять, хотя вы, может быть, думаете иначе. Но все это оказалось для меня слишком огромным. То, что случилось, уже само по себе скверно, но тут мне пришла в голову одна ужасная мысль, и я ударилась в панику. Понимаете, мне представилось, будто я осталась единственной зрячей во всем мире. Это меня подкосило, я испугалась и потеряла голову, я сломалась, я ревела, как девчонка из викторианской мелодрамы. Никогда, никогда бы не поверила, что могу так раскиснуть.
– Пусть вас это не беспокоит, – сказал я. – Мы наверняка очень скоро узнаем о себе множество удивительных вещей.
– А меня это все-таки беспокоит. Если я потеряла голову в самом начале… – Она замолчала.
– Я в больнице тоже чуть не сошел с ума от страха, – сказал я. – Мы же люди, а не счетные машины.
Ее звали Джозелла Плэйтон. Имя показалось мне знакомым, хотя я не мог вспомнить, где оно мне встречалось. Она жила на Дин-роуд, Сент-Джонс-вуд. Это подтверждало мои предположения относительно ее социальной принадлежности. Уединенные комфортабельные дома, большей частью некрасивые и все дорогие. Ее спасение от общей участи было столь же случайным, как и мое, даже, пожалуй, еще более случайным. В понедельник вечером она была на пирушке, и пирушка была, по-видимому, изрядная.
– Я думаю, какой-то болван вообразил, будто будет очень весело, если намешать в спиртное какой-нибудь гадости, – сказала она. – Выпила я очень немного, но никогда не чувствовала себя более скверно.
Вторник запомнился ей как день черных страданий и рекордного похмелья. Около четырех часов дня она решила, что с нее достаточно. Она позвонила горничной и приказала, чтобы никто не смел ее беспокоить, пусть там будет комета, землетрясение или даже Страшный суд. Заявив этот ультиматум, она приняла сильнейшую дозу снотворного, которое на пустой желудок подействовало на нее как нокаут.
После этого она ничего не знала, пока сегодня утром ее не разбудил отец, ввалившийся к ней в комнату.
– Джозелла, – проговорил он, – ради бога, вызови доктора Мэйла. Скажи ему, что я ослеп, начисто ослеп.
Ее поразило, что было уже около девяти. Она торопливо встала и оделась. Слуги не отзывались ни на звонок отца, ни на звонок из ее комнаты. Она пошла разбудить их и, к своему ужасу, обнаружила, что они тоже ослепли.
Телефон не работал, и ей показалось, что самым правильным будет съездить за доктором на машине. Тишина и отсутствие уличного движения сразу бросились ей в глаза, но она проехала почти милю, прежде чем сообразила, что произошло. Когда она осознала это, то в панике чуть не повернула обратно, но возвратиться ни с чем было бы глупо. Возможно, доктору, как и ей самой, удалось избегнуть этого непонятного бедствия. И поэтому в отчаянной, но уже тающей надежде она продолжала мчаться вперед.
На середине Риджент-стрит мотор стал давать перебои и фыркать; в конце концов он заглох совсем. В спешке она не поглядела на счетчик: бак был пуст.
Мгновение она сидела в нерешительности. Все лица на улице были обращены в ее сторону, но к тому времени она уже знала, что никто из этих людей не видит ее и не в состоянии ей помочь. Она вышла из машины, рассчитывая отыскать где-нибудь поблизости гараж или, если гаража не окажется, пройти оставшуюся часть пути пешком. Когда она захлопнула дверцу, ее позвали:
– Эй, приятель, а ну погоди минутку!
Она обернулась и увидела человека, ощупью направлявшегося к ней.
– Что вам? – спросила она. Вид его ей не понравился.
Услыхав ее голос, он изменил тон.
– Я заблудился, – сказал он. – Не знаю, где нахожусь.
– Это Риджент-стрит. Сразу позади вас кинотеатр «Нью Гэлери», – сказала она и повернулась, чтобы уйти.
– Только покажите мне, где здесь обочина, мисс, будьте так добры, – сказал он.
Она заколебалась, и в это время он подошел вплотную. Его протянутая рука пошарила и коснулась ее рукава. Он прыгнул вперед и крепко и больно сжал ее руки в своей ладони.
– Так ты зрячая, – сказал он. – Какого же ты черта зрячая, когда все слепые?
Прежде чем она сообразила, что происходит, он повернул ее, подставил ногу, и она уже лежала на мостовой лицом вниз, а он упирался коленом ей в спину. Сжимая ее кисти одной рукой, он принялся связывать их шнурком, который достал из кармана. Затем он поднялся и снова поставил ее на ноги.
– Все в порядке, – сказал он. – Теперь ты будешь моими глазами. Я голоден. Веди меня, где есть хорошая жратва. Давай пошевеливайся.
Джозелла рванулась от него.
– Не пойду. Немедленно развяжите меня. Я…
Он ударил ее по лицу:
– Хватит болтовни!
И она пошла.
Она пошла и все время искала случай бежать. Он был настороже. Раз ей почти удалось это, но он оказался проворнее. Едва она вывернулась из его рук, как он подставил ногу, и, прежде чем она смогла подняться, он снова держал ее. После этого он нашел прочный шнур и привязал ее к своему запястью.
Сначала она повела его в кафе и поставила перед холодильником. Холодильник не работал, но продукты в нем были еще свежими. Затем они отправились в бар, где он потребовал ирландского виски. Ирландское виски оказалось на верхней полке, куда она не могла дотянуться.
– Развяжите мне руки, – предложила она.
– Ну да, а ты треснешь меня по голове бутылкой. Я уже давно из пеленок, милочка. Нет уж, я лучше выпью шотландского. Где здесь оно?
Он брал в руки бутылку за бутылкой, и она говорила ему, что в них содержится.
– Мне думается, я была просто не в себе, – объяснила она. – Сейчас я вижу полдюжины способов, как можно было перехитрить его. Только разве можно сразу перемениться и стать зверем? Я, во всяком случае, не могу. Вдобавок вначале я все воспринимала неправильно. Мне представлялось, что в наше время такие вещи невозможны и что вот-вот кто-нибудь появится и все поставит на место.
Прежде чем они ушли, в баре разразился скандал. В открытую дверь ввалилась еще одна компания мужчин и женщин. Гангстер неосторожно велел Джозелле сказать им, что содержится в найденной ими бутылке. Они сразу замолчали и обратили в ее сторону незрячие глаза. Послышался шепот, затем двое мужчин осторожно выступили вперед. По их лицам было ясно видно, что они собираются делать. Она рванула веревку и крикнула:
– Берегитесь!
Без малейшего промедления гангстер выбросил вперед ногу в ботинке. Пинок попал в цель. Один из мужчин, вскрикнув от боли, согнулся пополам. Другой бросился вперед, но она отступила в сторону, и он с треском врезался в прилавок.
– Прочь руки от нее! – заревел гангстер. Он угрожающе поводил головой по сторонам. – Она моя, провалиться вам всем. Ее нашел я!
Было ясно, однако, что те не собираются отступиться так просто. Даже если бы они видели опасность в выражении лица гангстера, это вряд ли остановило бы их. Джозелла начала понимать, что дар зрения, хотя бы из вторых рук, был теперь дороже всяких богатств и что с ним не расстаются без жестокой борьбы. Новоприбывшие стали надвигаться на них, вытянув перед собой руки. Тогда она подцепила носком ножку кресла и опрокинула его у них на пути.
– Пошли! – крикнула она, оттаскивая гангстера назад.
Двое мужчин споткнулись о перевернутое кресло и упали, на них повалилась женщина. Все смешалось, люди барахтались, пытаясь подняться, спотыкались и падали снова. Она потащила гангстера за собой, и они выскользнули на улицу.
Она не знала, почему так поступила. Возможно, перспектива стать рабой и глазами этой компании показалась ей еще более мрачной, чем положение пленницы у гангстера. Впрочем, он не стал благодарить ее. Он просто приказал ей найти другой кабачок, пустой.
– Я думаю, – сказала она рассудительно, – что он был не такой уж плохой человек, хотя по его внешности этого не скажешь. Притом он был испуган. В глубине души он трусил гораздо больше, чем я. Он дал мне поесть и немного выпить. А избивать он меня стал потому, что был пьян и я не хотела идти с ним к нему домой. Не знаю, что бы со мной было, если бы не вы. Наверное, рано или поздно я бы убила его. – Она помолчала и добавила: – Но мне ужасно стыдно за себя. Вот до чего может дойти современная молодая женщина, не правда ли? Визжит и разваливается на куски… Черт возьми!
Теперь она выглядела и, наверное, чувствовала себя лучше, хотя и сморщилась от боли, потянувшись к бокалу.
– Что до меня, – сказал я, – то я во всем этом деле вел себя редкостным дураком. Мне просто повезло. Я должен был сделать выводы, когда увидел ту женщину с ребенком на Пиккадилли. Только случайно я не влип в такую же историю, как и вы.
– У всех обладателей сокровищами всегда была жизнь, полная опасностей, – задумчиво сказала она.
– Отныне буду иметь это в виду, – сказал я.
– А у меня это отпечаталось в памяти уже навсегда, – заметила она.
Некоторое время мы прислушивались к гаму в соседнем кабачке.
– Что же мы будем делать дальше? – сказал я наконец.
– Я должна вернуться домой. Там мой отец. Очевидно, теперь нет смысла пытаться найти доктора, даже если он остался зрячим.
Она хотела добавить еще что-то, но в нерешительности замолчала.
– Вы не будете возражать, если я пойду с вами? – спросил я. – Мне кажется, что в такое время людям вроде нас с вами не следует бродить в одиночку.
Она с благодарностью взглянула на меня:
– Спасибо вам. Я чуть не попросила вас об этом сама, но подумала, что у вас, может быть, и без меня есть о ком заботиться.
– Никого, – сказал я. – Во всяком случае, в Лондоне.
– Я очень рада. Дело даже не в том, что я боюсь, как бы меня снова не схватили… теперь я буду очень осторожна. Но, честно говоря, я боюсь одиночества. Я начинаю чувствовать себя такой… такой отрезанной от всех, такой покинутой.
Я стал видеть все в новом свете. Чувство облегчения постепенно вытеснялось растущим осознанием мрака, ожидавшего нас впереди. Сначала было невозможно не испытывать некоторого превосходства над остальными и, как следствие, уверенности. Наши шансы выжить в этой катастрофе были в миллион раз больше, чем у них. Там, где им нужно было шарить, нащупывать и догадываться, нам оставалось просто идти и брать. Но, кроме того, должно было быть и другое…
Я сказал:
– Интересно, сколько людей сохранили зрение? Я натолкнулся на одного взрослого мужчину, на ребенка и грудного младенца. Вы не встретили ни одного. Мне кажется, нам предстоит убедиться, что зрение сделалось настоящей редкостью. И некоторые ослепшие уже начали понимать, что их единственный шанс на спасение состоит в том, чтобы завладеть зрячим. Когда это поймут все, нам предстоит много неприятного.
Джозелла поднялась с места.
– Мне пора идти, – сказала она. – Бедный отец. Уже пятый час.
На Риджент-стрит меня вдруг осенило.
– Перейдем на ту сторону, – сказал я. – Кажется, где-то там должен быть магазин…
Магазин там был. Мы обзавелись парой ножей в ножнах и ремнями.
– Совсем как пираты, – сказала Джозелла, застегивая на себе ремень.
– По-моему, лучше быть пиратом, чем пиратской добычей, – возразил я.
Пройдя несколько сотен метров, мы наткнулись на огромный сияющий автомобиль. Таким роскошным машинам положено едва слышно мурлыкать, но, когда я включил двигатель, нам показалось, будто она взревела громче, чем все уличное движение в каком-нибудь деловом квартале. Мы двинулись на север, выписывая зигзаги возле брошенных машин и бредущих людей, застывавших посреди улицы при нашем приближении. На всем пути лица с надеждой обращались к нам навстречу; когда мы проезжали мимо, они разочарованно вытягивались. Мы проехали дом, охваченный пламенем, и где-то в районе Оксфорд-стрит поднимались клубы дыма от другого пожара. На Оксфорд-Сиркус народу было больше, но мы аккуратно пробрались через толпу, миновали здание Би-би-си и выехали на транспортную дорогу в Риджент-парке.
Нам стало легче, когда улицы остались позади и мы оказались на просторе, где не было несчастных людей, бредущих на ощупь неизвестно куда. На полях, заросших травой, мы заметили только две или три небольшие группы триффидов, ковыляющих в южном направлении. Каким-то образом они ухитрились вытянуть из земли колья, к которым были прикованы, и волокли их на цепях за собой. Я вспомнил, что несколько десятков экземпляров содержались в загоне при зоопарке, некоторые на привязи, а большинство просто в двойной ограде, и удивился, как им удалось оттуда выбраться. Джозелла тоже заметила их.
– Для них это, наверное, безразлично, – сказала она.
Остаток пути мы проехали без задержки. Через несколько минут я затормозил возле ее дома. Мы вышли из машины, и я распахнул ворота. Короткая подъездная дорога вела вокруг лужайки с кустарником, скрывавшим фасад дома со стороны шоссе. Едва мы обогнули ее, как Джозелла вскрикнула и побежала вперед. На гравии ничком неподвижно лежал человек. Лицо его было обращено к нам, и в глаза мне сразу же бросилась яркая красная черта на его щеке.
– Стойте! – заорал я.
Вероятно, тревога в моем голосе заставила ее замереть на месте.
Теперь я заметил триффида. Он затаился в кустарнике поблизости от распростертого тела.
– Назад! Живо! – сказал я.
Она колебалась, не спуская глаз с лежащего.
– Не должна же я… – начала она, оборачиваясь ко мне. Затем она остановилась. Глаза ее расширились, и она завизжала.
Я круто повернулся и увидел перед собой другого триффида, громоздившегося всего в нескольких шагах за моей спиной.
Одним машинальным движением я закрыл лицо руками. Я услыхал, как свистнуло жало, нацеленное в меня, но не было беспамятства, не было и мучительной жгучей боли. В подобные моменты мысль работает с молниеносной быстротой; тем не менее инстинкт, а не разум бросил меня на триффида, прежде чем тот ударил вторично. Я столкнулся с ним, опрокинул и, падая вместе с ним, вцепился обеими руками в верхнюю часть стебля, крутя и выворачивая чашечку с жалом. Стебель триффида не ломается, зато его можно как следует измочалить. И прежде чем я поднялся на ноги, стебель у этого триффида был измочален на совесть. Джозелла стояла на том же месте как пригвожденная.
– Идите сюда, – сказал я. – В кустах позади вас есть еще один.
Она со страхом оглянулась через плечо и подошла.
– Он же ударил вас, – сказала она. – А вы даже не…
– Сам не понимаю, в чем дело, – сказал я.
Я поглядел на поверженного триффида. Затем я вспомнил про оружие, которым мы запаслись, имея в виду совсем других врагов, вынул нож и отрезал жало у основания.
– Вот оно что, – сказал я, показывая ей пузырек с ядом. – Глядите, какие они пустые, все сморщились. Если бы они были полны хотя бы наполовину… – Я опустил книзу большой палец.
Это обстоятельство, а также мой благоприобретенный иммунитет к яду спасли меня. Все же на тыльной стороне ладоней появилась поперечная розовая полоса, а шея чесалась дьявольски. Я все время тер ее, пока стоял и рассматривал жало.
– Странно… – пробормотал я скорее себе под нос, чем для нее, но она услышала.
– Что странно?
– Мне никогда не приходилось видеть, чтобы пузырьки с ядом были совершенно пустые, как эти. Он, должно быть, здорово поработал жалом сегодня.
Сомневаюсь, чтобы она слушала меня. Ее внимание было вновь поглощено человеком на подъездной дороге, и она разглядывала триффида, стоявшего подле него.
– Как бы нам взять его оттуда? – спросила она.
– Ничего не получится, пока там торчит эта штука, – ответил я. – И, кроме того… Видите ли, боюсь, ему уже ничем нельзя помочь.
– Вы хотите сказать, что он мертв?
Я кивнул:
– Да. Несомненно. Я видел людей, пораженных жалом. Кто это?
– Старый Пирон. Он был у нас садовником. И шофером у отца. Такой славный старик… Я всю жизнь знала его.
– Мне, право, очень жаль… – начал я, не зная, какие слова сказать в утешение, но она прервала меня:
– Глядите!.. Глядите, вон там! – Она показала на тропинку, ведущую за угол дома. Из-за угла была видна нога в черном чулке и женской туфле.
Мы тщательно осмотрелись и затем перешли на другое место, откуда было лучше видно. Девушка в черном платье лежала в цветочной клумбе, вытянув ноги на тропинку. Ее милое свежее личико было обезображено яркой красной линией. У Джозеллы перехватило дыхание. На глазах выступили слезы.
– О!.. О, это же Анна! Бедная маленькая Анна, – проговорила она.
Я попытался утешить ее.
– Они ничего не почувствовали – ни он, ни она, – сказал я. – Если жало убивает, оно убивает мгновенно.
Триффидов в засаде здесь, видимо, больше не было. Может быть, обоих убил один и тот же. Держась рядом, мы пересекли тропинку и вступили в дом через боковую дверь. Джозелла позвала. Никто не отозвался. Она позвала снова. Мы стояли и вслушивались в мертвую тишину, царившую в доме. Она повернулась и взглянула на меня. Не было сказано ни слова. Она медленно повела меня по коридору к двери, обитой байкой. И едва она приоткрыла дверь, как что-то просвистело в воздухе и шлепнулось о створку и притолоку дюймом выше ее головы. Она торопливо захлопнула дверь и поглядела на меня расширившимися глазами.
– Один там, в зале, – сказала она.
Она произнесла это испуганным полушепотом, как будто триффид мог подслушать ее.
Мы вернулись к боковой двери и снова вышли в сад. Ступая по траве, чтобы не производить шума, мы направились в обход дома и остановились перед входом в холл. Стеклянная дверь была раскрыта настежь, одна из стеклянных панелей была расколота. След из ошметков грязи тянулся через ступеньки и по паркету. Там, где след кончался, посередине комнаты стоял триффид. Верхушка его стебля почти касалась потолка, и он тихонько покачивался на месте. Возле его сырого косматого основания лежал пожилой человек в ярком шелковом халате. Я крепко взял Джозеллу за руку. Я боялся, что она может рвануться в холл.
– Это… ваш отец? – спросил я, хотя и так знал, кто это.
– Да, – сказала она и закрыла лицо руками. Она вся дрожала.
Я стоял неподвижно, не спуская глаз с триффида на случай, если он двинется в нашу сторону. Затем я подумал о носовом платке и подал ей свой. Сделать ничего нельзя было. Через некоторое время она взяла себя в руки. Вспомнив про ослепших людей, которых мы видели сегодня, я сказал:
– Вы знаете, я бы предпочел, чтобы со мной случилось это , нежели стать как остальные…
– Да, – отозвалась она после паузы.
Она взглянула на небо. Там была мягкая бездонная синева и плыли облачка, легкие, как перья.
– О да, – повторила она уже более уверенно. – Бедный папа. Он бы не перенес слепоты. Он слишком любил все это… – Она снова заглянула в холл. – Что же нам делать? Я не могу оставить…
В этот момент я уловил в уцелевшей стеклянной панели отражение какого-то движения. Я быстро обернулся и увидел триффида, который выдрался из кустов и ковылял напрямик через лужайку к нам. Было слышно, как при размахах стебля шуршат его кожистые листья.
Времени терять было нельзя. Я ведь понятия не имел, сколько их могло быть поблизости. Я снова схватил Джозеллу за руку и бегом потащил за собой назад той же дорогой, по которой мы пришли. Когда мы благополучно забрались в автомобиль, она наконец разрыдалась по-настоящему.
Ей будет легче, когда она выплачется. Я закурил сигарету и стал обдумывать наш следующий ход. Ей, конечно, не захочется бросить так тело отца. Она пожелает достойно похоронить его, и это означает, что нам придется рыть могилу и сделать все, что полагается в таких случаях. А прежде чем хотя бы попытаться все это сделать, нужно будет найти способ избавиться от триффидов, которые уже там, и отогнать других, которые могут появиться. Короче говоря, я бы с радостью отказался от всего этого, но в конце концов и то сказать: там, в холле, лежал не мой отец…
Чем больше я обдумывал эту новую проблему, тем меньше она мне нравилась. Я понятия не имел, сколько триффидов может быть в Лондоне. По несколько штук содержал каждый парк. Обычно им урезали жала и пускали бродить, где им вздумается; но было много триффидов с нетронутыми жалами, их держали либо на привязи, либо за проволочной сеткой. Я вспомнил о тех, что ковыляли на юг по Риджент-парку. Интересно, сколько их держали в загоне при зоопарке и сколько вырвалось на свободу? Затем много триффидов было также в частных садиках; правда, следовало ожидать, что хозяева урезают их, но кто скажет, как далеко может зайти дурацкая беспечность? И было еще несколько питомников и еще несколько экспериментальных станций в окрестностях Лондона…
Я сидел и размышлял, и меня не покидало ощущение какого-то смутного движения в глубине памяти, какие-то ассоциации идей, которые никак не могли соединиться. Затем меня осенило. Я словно наяву услышал голос Уолтера:
– Уверяю вас, в борьбе за существование триффид оказался бы в гораздо лучшем положении, чем слепой человек.
Конечно, он имел в виду человека, ослепленного триффидным жалом. Но все равно меня так и подбросило. Более того, это меня испугало.
Я стал вспоминать. Нет, это были всего лишь общие соображения, и тем не менее теперь это представлялось чуть ли не сверхъестественным…
– Отнимите у нас зрение, – говорил он, – и наше превосходство исчезнет.
Да, совпадения случались во все времена, только далеко не всегда они бросаются в глаза…
Хруст гравия вернул меня к настоящему. По подъездной дороге к воротам ковылял, раскачиваясь, триффид. Я перегнулся через сиденье и поднял стекло в окне.
– Поезжайте! Поезжайте! – истерически закричала Джозелла.
– Здесь мы в безопасности, – сказал я. – Мне хочется посмотреть, что он станет делать.
В то же время меня осенило, что одна из моих проблем решена. Я настолько привык к триффидам, что совершенно забыл, как большинство людей смотрят на триффида с неурезанным жалом. Я вдруг понял, что Джозелла больше не заикнется о возвращении в этот дом. Ее взгляд на это чудовище выражался одной простой идеей: держаться от него как можно дальше.
В воротах триффид приостановился. Можно было поклясться, что он прислушивается. Мы сидели тихо и неподвижно. Джозелла смотрела на него с ужасом. Я ожидал, что он хлестнет жалом в автомобиль. Но этого не случилось. Вероятно, наши голоса звучали в закрытой кабине приглушенно, и он решил, что мы находимся вне пределов досягаемости.
Голые черенки коротко простучали по стеблю. Он качнулся, неуклюже перевалился вправо и скрылся на другой подъездной дороге.
Джозелла с облегчением вздохнула.
– О, давайте уедем, пока он не вернулся, – умоляюще проговорила она.
Я включил двигатель, развернул машину, и мы поехали обратно в Лондон.

Глава 5
Огонь в ночи

К Джозелле вернулось самообладание. С явным и нарочитым намерением отвлечься от того, что осталось позади, она спросила:
– Куда мы сейчас едем?
– Сначала в Клеркенвел, – ответил я. – Затем мы поищем для вас одежду. За одеждой, если хотите, поедем на Бонд-стрит, но сначала отправимся в Клеркенвел.
– Но почему в Клеркенвел?.. О господи!
Действительно, «о господи»! Мы повернули за угол и оказались на улице, забитой людьми. Они с плачем и криками бежали нам навстречу, вытянув перед собой руки и спотыкаясь. В тот момент, когда мы увидели их, женщина, бежавшая впереди, оступилась и упала; сейчас же о нее споткнулись и повалились бежавшие следом, и она исчезла под грудой барахтающихся тел. А позади толпы мы увидели причину этого панического бегства: над головами охваченных ужасом людей раскачивались три ствола в темных листьях. Я дал газ и круто свернул в боковой переулок.
Джозелла обратила ко мне испуганное лицо:
– Вы… вы видели? Они их погоняли! 
– Да, – сказал я. – Поэтому мы и едем в Клеркенвел. Там находится мастерская, которая производит лучшие в мире триффидные ружья и маски.
Проехав несколько кварталов, мы вновь помчались намеченным маршрутом, но вскоре оказалось, что путь далеко не так свободен, как я рассчитывал. На улицах вблизи от Кингз-Кросс-стэйшн народу было гораздо больше. Продвигаться вперед становилось все труднее, хотя я непрерывно сигналил. Наконец перед самой станцией пришлось остановиться. Не знаю, почему там была такая толпа. Можно было подумать, будто все население района сошлось туда. Мы не могли пробиться через плотную стену людей, и, оглянувшись, я убедился, что так же безнадежно было бы пытаться проложить путь назад. Толпа уже сомкнулась позади нас.
– Выходите, быстро, – сказал я. – Мне кажется, они хотят взять нас.
– Но… – начала Джозелла.
– Живо! – приказал я.
Я в последний раз дал сигнал и выскользнул из машины вслед за Джозеллой. И как раз вовремя. Какой-то мужчина нащупал ручку задней дверцы. Он распахнул ее и стал шарить внутри. Другие, спешившие к машине, едва не сбили нас с ног. Послышался сердитый крик, когда кто-то отворил переднюю дверцу и обнаружил, что место водителя тоже опустело. К этому времени мы уже благополучно смешались с толпой. Кто-то схватил мужчину, открывавшего заднюю дверцу, приняв его за водителя. Началась свалка. Я крепко взял Джозеллу за руку, и мы начали выбираться из толпы, стараясь не привлекать к себе внимания.
Выбравшись, мы некоторое время шли пешком, ища подходящую машину. Примерно через милю мы нашли то, что было нужно: автофургон, показавшийся мне более всего пригодным для плана, который начал смутно формироваться в моем сознании.
Клеркенвел уже два или три века специализировался на производстве точных инструментов. Маленькая мастерская, с которой я время от времени имел дело по долгу службы, приспособила старинное умение к новым нуждам. Я нашел ее без труда; нетрудно оказалось и пробраться внутрь. Когда мы покинули ее, нами владело приятное чувство защищенности: в кузов машины мы уложили несколько штук превосходных триффидных ружей, несколько тысяч маленьких стальных бумерангов к ним и несколько шлемов с масками из проволочной сетки.
– А что теперь – одежда? – спросила Джозелла, когда мы тронулись.
– Обсуждается предварительный план, открытый для критики и поправок, – объявил я. – Прежде всего предлагается найти какое-нибудь pied-а-terre: местечко, где можно привести себя в порядок и обсудить положение.
– Только не кабак, – запротестовала она. – Довольно с меня кабаков на сегодня.
– С меня тоже, – согласился я. – Хотя мои друзья нипочем не поверили бы мне, особенно если принять во внимание, что все бесплатно. Собственно, я имел в виду какую-нибудь пустую квартиру. Найти такую, должно быть, не очень трудно. Там мы отдохнем и составим вчерне план действий. Кроме того, там было бы удобно устроиться на ночь… а если нынешние чрезвычайные обстоятельства, на наш взгляд, не отменили некоторых условностей, то что же, может быть, нам удастся найти и две квартиры.
– Я думаю, мне будет приятнее сознавать, что кто-то есть рядом со мной.
– И чудесно, – сказал я. – Далее, операция номер два. Обмундирование и снаряжение для леди и джентльменов. Тут нам, пожалуй, лучше разделиться, а разделившись, не забыть, на какой квартире мы остановились.
– Х-хорошо, – проговорила она с некоторым сомнением в голосе.
– Все будет в порядке, – заверил я ее. – Только возьмите за правило ни с кем не разговаривать, и никто не догадается, что вы зрячая. Вы тогда попали в переделку только потому, что были захвачены врасплох. В стране слепых и кривой – король.
– О да… Это, кажется, из Уэллса, не так ли?.. Только в его рассказе получилось иначе.
– Вся трудность в том, как понимать слово «страна» – в оригинале «patria», – заметил я. – «Caecorum in patria luscus rex imperat omnus». Первым это сказал некий джентльмен из римской классики, по имени Фуллоний, и больше о нем никто ничего не знает. Но здесь нет больше организованной patria, организованного государства. Есть только хаос. Воображаемый народец Уэллса приспособился к слепоте. Здесь же, по-моему, этого не произойдет. Я не вижу, как это могло бы произойти.
– А что же, по-вашему, произойдет?
– Я знаю не больше, чем вы. В свое время мы узнаем, и боюсь, что скоро. Но вернемся лучше к нашим баранам. На чем мы остановились?
– Одежда.
– А, да. Ну, это просто. Нужно забраться в магазин, взять то, что требуется, и выбраться обратно. В центре Лондона триффидов вы не встретите – по крайней мере пока.
– Как легко вы об этом говорите: забраться и взять.
– Чувствую я себя вовсе не легко, – признался я. – Но я не уверен, что это добродетель. Скорее уж привычка. С другой стороны, упрямое нежелание смотреть фактам в лицо ничего не изменит и ничем нам не поможет. Я думаю, мы должны считать себя не ворами, а всего лишь… ну, скажем, наследниками поневоле.
– Да. Что-то в этом роде, – согласилась она с видом эксперта.
Некоторое время она молчала. Затем вернулась к первоначальной проблеме.
– А что после одежды? – спросила она.
– Операция номер три, – сказал я, – это, несомненно, обед.
С квартирой, как я и ожидал, все обошлось как нельзя проще. Мы оставили машину на середине улицы в богатом квартале и забрались на третий этаж. Не знаю, почему именно на третий, разве что он представлялся нам как-то менее заметным. Процесс выбора был несложен. Мы звонили или стучали, и если кто-нибудь откликался, мы шли дальше. За четвертой дверью нам не ответили. Муфта замка вылетела от одного хорошего толчка плечом, и мы вошли.
Я никогда не принадлежал к людям, которым нравится жить в квартале за две тысячи фунтов в год, однако я обнаружил, что в ее пользу можно сказать очень многое. Интерьер здесь обставляли, как мне кажется, элегантные молодые люди с тем остроумным даром сочетать вкус с передовой модой, который обходится так дорого. Там и тут наличествовали настоящие derniers cris, из них некоторым, если бы мир остался прежним, несомненно, предстояло бы стать увлечением завтрашнего дня; другие, по-моему, с самого начала были обречены на забвение. Общий же эффект был такой же, как на выставке-распродаже с ее нетерпимостью к человеческим слабостям: книга, сдвинутая с места на несколько дюймов, книга в переплете неподходящего цвета, безалаберный гость в неподходящем костюме, усевшийся в неподходящее кресло, сразу же нарушили бы здесь тщательно продуманное равновесие и тон. Я повернулся к Джозелле, взирающей на все это широко раскрытыми глазами.
– Ну как, подойдет нам эта хижина или пойдем дальше? – спросил я.
– О, я думаю, нам и здесь будет неплохо, – ответила она. Рука об руку мы ступили на нежно-желтый паркет и начали осмотр.
Я не рассчитывал на это, но трудно было бы найти более удачный способ отвлечь ее мысли от событий дня. Наш обход сопровождался потоками восклицаний, выражавших восхищение, зависть, удовольствие и, надо признаться, злость. На пороге комнаты, переполненной атрибутами женского снаряжения, Джозелла остановилась.
– Я буду спать здесь, – объявила она.
– Господи! – воскликнул я. Затем я сказал: – Ну что ж, о вкусах не спорят.
– Не надо ехидничать. Ведь мне больше никогда, вероятно, не представится случай поблаженствовать. И, кроме того, разве вам неизвестно, что в каждой девушке есть капелька пошлейшей кинозвезды? Вот и пусть это проявится в последний раз.
– Пусть, – сказал я. – Но я все же надеюсь, что здесь где-нибудь найдется местечко поскромнее. Избави меня бог спать в постели под зеркалом на потолке.
– Над ванной тоже есть зеркало, – сообщила она, заглядывая в соседнее помещение.
– Это было бы уже верхом разложения, – заметил я. – Впрочем, вам не придется ею пользоваться. Нет горячей воды.
– Правда, а я и забыла. Вот жалость-то! – разочарованно воскликнула она.
Остальные помещения оказались не такими сенсационными. Когда обход был закончен, Джозелла отправилась добывать одежду. Я еще раз осмотрел квартиру, чтобы выяснить, какими ресурсами мы здесь располагаем и чего у нас нет, а затем тоже двинулся в поход.
Едва я шагнул наружу, как дальше по коридору открылась другая дверь. Я замер на месте. Вышел молодой человек, ведя за руку белокурую девушку. Когда она переступила через порог, он отпустил ее.
– Подожди здесь минутку, родная, – сказал он.
Он сделал несколько шагов по мягкому ковру, скрадывавшему звуки. Его протянутые руки нашли окно в конце коридора. Его пальцы нащупали и отодвинули шпингалет. За окном снаружи я заметил пожарную лестницу.
– Что ты делаешь, Джимми? – спросила девушка.
Он быстро вернулся к ней и снова взял ее за руку.
– Я просто проверил дорогу, – сказал он. – Пойдем, родная.
Она отпрянула:
– Джимми, мне не хочется уходить. У себя дома мы хоть знаем, где находимся. Как мы найдем еду? Как мы будем жить?
– Дома, родная, еду мы и вовсе не найдем… и потому не проживем долго. Пойдем, моя радость. Не бойся.
– Но я боюсь, Джимми… Я боюсь!
Она прижалась к нему, и он обнял ее.
– Все будет хорошо, родная. Пойдем.
– Погоди, Джимми, мы идем не туда…
– Ты перепутала, дружок. Мы идем правильно.
– Джимми, мне страшно… Пойдем назад!
– Слишком поздно, родная.
Перед окном он остановился. Одной рукой он тщательно ощупал подоконник. Затем он обнял ее и прижал к себе.
– Это было слишком прекрасно и не могло продолжаться долго, – тихо сказал он. – Я люблю тебя, родная моя. Я очень, очень люблю тебя.
Она подняла к нему лицо, и он поцеловал ее в губы.
Повернувшись, он поднял ее на руки и шагнул из окна.
«Ты должен отрастить толстую шкуру, – сказал я себе. – Должен. Иначе останется только пить до бесчувствия. Такие вещи должны происходить сейчас повсюду. Они происходят повсюду. Здесь ничем не поможешь. Положим, ты достал бы им еды, чтобы они продержались еще несколько дней. А дальше? Ты должен научиться смотреть на это и мириться с этим. Ничего другого не остается. Или утопить себя в алкоголе.
Если не драться за свою жизнь, несмотря ни на что, выжить будет невозможно… Уцелеют лишь те, кто сумеет подчинить чувства разуму…»

Поиски всего необходимого заняли больше времени, чем я ожидал. Мне удалось вернуться часа через два. Протискиваясь в дверь, я уронил несколько пакетов. Джозелла довольно нервно окликнула меня из своей сверхженственной спальни.
– Это только я, – успокоил я ее, пробираясь по коридору со своим грузом.
Свалив все на кухне, я отправился подобрать упавшие пакеты. Перед ее дверью я остановился.
– Не входите! – предупредила она.
– Да я и не собирался, – возразил я. – Мне только хотелось узнать, умеете ли вы готовить.
– Я умею варить яйца, – отозвался ее приглушенный голос.
– Этого я и опасался. Многому же нам предстоит научиться…
Я вернулся на кухню. Водрузив керосинку на бесполезную электрическую плиту, я принялся за дело.
Когда я закончил накрывать столик в гостиной, результат показался мне вполне удовлетворительным. Чтобы довершить убранство, я поставил наготове подсвечники со свечами. Джозелла все не появлялась, но несколько минут спустя из ванной донесся плеск бегущей воды. Я окликнул ее.
– Сейчас иду, – отозвалась она.
Я подошел к окну и стал смотреть на город. Совершенно сознательно я начал прощаться со всем, что было. Солнце стояло низко. Башни, шпили, фасады из портландского камня казались белыми и розовыми на фоне темнеющего неба. Там и тут горели пожары. Облака дыма поднимались черными грязными пятнами, кое-где у их основания мелькали языки пламени. Очень возможно, сказал я себе, что после завтрашнего дня мне не видеть больше ни одного из этих знакомых зданий. Может быть, наступит время, когда кто-нибудь вновь вернется сюда, но все здесь будет совсем по-другому. Над городом поработают пожары и непогода, он будет мертв и заброшен. Но сейчас, на расстоянии, он еще может маскироваться под живой город.
Отец как-то рассказывал мне, что перед самой войной с Гитлером он имел обыкновение бродить по Лондону с широко раскрытыми глазами, поражаясь красоте зданий, которую он раньше никогда не замечал… и прощаясь с ними. Сейчас мною владело такое же чувство. Но тут было нечто худшее. В той войне выжило все-таки больше людей, чем кто-нибудь смел надеяться. А теперь был враг, которого люди не могли одолеть. На этот раз человеку угрожали не варварские погромы и злоумышленные поджоги: впереди был просто долгий, медленный, неодолимый процесс разложения и разрушения.
Я стоял и смотрел, и сердце мое все еще отвергало то, что говорил мне разум. Даже тогда я все еще был под властью ощущения, будто все это слишком велико, слишком неестественно, чтобы происходить в действительности. И тем не менее я знал, что такое происходит в истории далеко не впервые. Трупы других великих городов похоронены в пустынях и стерты с лица земли азиатскими джунглями. Некоторые пали так давно, что от них не осталось даже названий. Но для тех, кто там обитал, разрушение представлялось не более вероятным и возможным, нежели представляется мне умирание исполинского современного города…
Должно быть, думал я, это было одним из наиболее упорных и удобных заблуждений человечества: считать, что «у нас это случиться не может», что никаким катаклизмам не подвержено лично мое крошечное время и местечко в мире. Но вот это случилось у нас. Если не произойдет никакого чуда, то я взирал сейчас на начало конца Лондона. Вероятно, были и другие, такие же, как я, взиравшие на начало конца Нью-Йорка, Парижа, Сан-Франциско, Буэнос-Айреса, Бомбея и прочих городов, которым отныне предопределено пойти путем тех прежних, что заросли джунглями.
Я все смотрел в окно, когда позади послышался шорох. Я оглянулся и увидел Джозеллу. На ней было длинное красивое платье из бледно-голубого жоржета и белый меховой палантин. На простой цепочке блестели голубовато-белые брильянты; камни, мерцавшие в серьгах, были поменьше, но такой же чистой воды. Ее волосы были так убраны, а лицо сияло такой свежестью, словно она только что вышла из салона красоты. Она шла через комнату, легко ступая ногами в серебряных туфельках и блестящих чулках-паутинках. Я молча таращил на нее глаза, и под моим взглядом исчезала легкая улыбка на ее губах.
– Вам не нравится? – спросила она по-детски обиженно.
– Это чудесно… Вы очаровательны, – отозвался я. – Мне… Ну, я просто не ожидал ничего подобного.
Требовалось что-то еще. Я ведь понимал, что ко мне этот наряд не имеет никакого отношения. Я добавил:
– Вы прощаетесь?
– Значит, вы поняли. Я так надеялась, что вы поймете.
– Думаю, что понял. Я рад, что вы так сделали. Это будет очень приятно вспоминать.
Я протянул ей руку и подвел к окну.
– Я тоже прощался… со всем этим.
Не знаю, о чем она думала, пока мы стояли там плечом к плечу: это ее тайна. Мои же мысли неслись беспорядочно, калейдоскопом картин жизни, которая кончалась навсегда, или это больше походило на перелистывание огромного фотоальбома с одним всепонимающим «а ты помнишь?».
Мы долго стояли у окна, погруженные в раздумье. Затем она вздохнула. Она оглядела себя, приглаживая пальцами тонкий шелк.
– Это глупо?.. Когда горит Рим… – проговорила она с горестной усмешкой.
– Нет… это славно, – сказал я. – Спасибо вам. Этот жест… и напоминание о том, что при всех гадостях в нашем мире так много красоты. Вы не могли бы сделать… и выглядеть… прекраснее.
Улыбка ее просветлела.
– Спасибо, Билл. – Она помолчала. – Ведь я еще не говорила вам «спасибо»? Нет, не говорила. Если бы вы не выручили меня…
– Если бы не вы, – прервал я ее, – я бы скорее всего валялся сейчас в каком-нибудь кабаке в пьяных слезах и соплях. Я благодарен вам не меньше. Сейчас не такое время, чтобы быть одному. – Затем, чтобы переменить разговор, я добавил: – Кстати, о пьянстве. Вот здесь у нас имеется отличное амонтильядо и кое-что приятное на закуску. Квартира нам попалась на диво удачная.
Я разлил шерри, и мы подняли бокалы.
– За здоровье, силу… и удачу, – сказал я.
Она кивнула. Мы выпили.
Когда мы принялись за превосходный паштет, Джозелла спросила:
– Что, если бы сейчас вдруг вернулся владелец всего этого?
– Мы объяснили бы ему… и он был бы только благодарен за то, что кто-то может сказать ему, где какая бутылка и так далее… Но вряд ли это случится.
– Пожалуй, – согласилась она, подумав. – Да, пожалуй. Боюсь, что это вряд ли случится. А интересно… – Она оглядела комнату. Ее взгляд остановился на белом цоколе с рифленой облицовкой. – Вы не включали радио?.. Ведь это радио, не правда ли?
– Это и радио, и телевизор, – ответил я. – Но он не работает. Нет тока.
– Ну конечно, я забыла. Наверное, мы долго еще будем забывать такие вещи.
– Но я включал другой приемник, когда выходил. На батарейках. И ничего. В эфире тишина, как в могиле.
– И это значит, что везде как у нас?
– Боюсь, что да. Пищит кто-то морзянкой на сорока двух метрах, и больше ничего. Нет даже несущей частоты. Хотел бы я знать, кто он и где находится этот бедняга.
– Будет… будет очень тяжело, да, Билл?
– Будет… Нет, я не желаю омрачать этот обед, – сказал я. – Делу время, потехе час… а в будущем нас совершенно определенно ждет дело. Давайте поговорим о чем-нибудь более интересном. Например, сколько раз вы были влюблены и почему вы до сих пор не замужем… или вы замужем? Сами видите, как мало я знаю. Вашу биографию, будьте так любезны.
– Ну что ж, – сказала она. – Я родилась в трех милях отсюда, и моя мать была этим очень недовольна.
Я поднял брови.
– Видите ли, она твердо решила, что я буду американкой. Но когда за нею приехали, чтобы отвезти на аэродром, было уже поздно. Очень она была импульсивная… Я думаю, это передалось и мне.
Она продолжала болтать. Ничего примечательного не случилось в ее ранние годы, но, по-моему, ей нравилось вспоминать о них и на время отвлечься от нашего положения. А мне нравилось слушать ее, как она болтает о знакомых и забавных вещах, которые уже исчезли из этого мира. Мы с легкостью прошли через ее детство, через школьные годы и «выход в свет», если это выражение еще что-нибудь значило.
– Когда мне исполнилось девятнадцать, я едва не вышла замуж, – призналась она. – И как же я рада сейчас, что из этого ничего не получилось! Тогда я, конечно, думала по-другому. У меня была ужасная ссора с папой, который все это расстроил. Он-то ведь сразу понял, что Лайонель просто слигад и…
– Кто? – прервал я ее.
– Слигад. Вроде как помесь слизняка и гада, этакий светский тунеядец. Так вот, я порвала с семьей и ушла жить к одной своей подруге, у которой была квартира. Тогда семья перестала давать мне деньги. Это было очень глупо, так как могло привести совсем не к тем результатам, на которые они рассчитывали. Не случилось же этого просто потому, что образ жизни всех моих знакомых девушек, вступивших на такую стезю, показался мне очень уж утомительным. Слишком мало радостей, ужасное количество скандалов из ревности, которые приходится улаживать… и слишком много расчета. Вы не поверите, сколько им приходилось рассчитывать, чтобы удерживать при себе одного-двух запасных партнеров… – Она задумалась.
– Это не важно, – заметил я. – Общую мысль я уловил. Вы просто не хотели никаких партнеров.
– Вы не лишены интуиции. В общем, я все равно не могла оставаться нахлебницей у подруги, где жила. Мне нужно было зарабатывать, и тогда я написала книгу.
Мне показалось, что я ослышался.
– То есть вы сделали компиляцию?
– Я написала книгу. – Она взглянула на меня и улыбнулась. – Должно быть, я страшно тупая на вид – так на меня глядели все, когда я говорила, что пишу книгу. Заметьте, книга получилась не такая уж хорошая… Я хочу сказать, не такая, как у Олдоса, или Чарльза, или других людей в этом роде. Но свое дело она сделала.
Я не стал осведомляться, какого из всех мыслимых Чарльзов она имеет в виду. Я просто спросил:
– Вы хотите сказать, что она была издана?
– О да. И она принесла мне много денег. Право на экранизацию…
– Что же это за книга? – спросил я с любопытством.
– Она называется «Мои похождения в мире секса».
Я вытаращил глаза, затем хлопнул себя по лбу.
– Джозелла Плэйтон, ну конечно! Я никак не мог вспомнить, где я слышал ваше имя. Так это вы написали ту штуку? – добавил я недоверчиво.
Не знаю, почему я не вспомнил раньше. Ее фотографии были всюду (не очень хорошие фотографии, как я теперь убедился), и всюду была эта книга. Две крупные библиотеки наложили на нее запрет, скорее всего просто из-за названия. После этого успех ей был обеспечен, и книга стала продаваться сотнями тысяч экземпляров. Джозелла хихикнула. Я был рад, что ей смешно.
– О боже, – сказала она. – Вы на меня глядите совершенно как все мои родственники.
– Не могу им ставить этого в вину, – заметил я.
– А вы ее читали?
Я покачал головой. Она вздохнула:
– Смешной народ. Вам известны только название и реклама, и вы уже шокированы. А в действительности это такая безобидная маленькая книжечка. Смесь незрелой искушенности и розовой романтики с пятнышками девичьего румянца. Но с названием мне повезло.
– Тоже мне везение, – сказал я. – Да еще имя поставили свое настоящее.
– Это было ошибкой, – согласилась она. – Издатели убедили меня, что так будет лучше для рекламы. Со своей точки зрения они были правы. Я приобрела скандальную известность. Меня прямо распирало от смеха, когда люди в ресторанах и прочих таких местах осторожно разглядывали меня – как видно, им было трудно связать воедино то, что они видели, и то, что они думали. Ко мне на квартиру стали регулярно наведываться всякие личности, которые мне совсем не нравились, и, чтобы избавиться от них, я снова вернулась домой: я ведь доказала, что могу прожить самостоятельно. Впрочем, книга все-таки подпортила мою репутацию. Оказалось, люди склонны воспринимать ее название буквально. По всей видимости, я была навек обречена отбиваться от людей, которых терпеть не могла… а те, которых я была готова терпеть, были либо напуганы, либо шокированы. Больше всего меня раздражало, что книга даже не была безнравственной. Она была просто глупой, и разумным людям следовало бы понимать это.
Она помолчала. Мне пришло в голову, что разумные люди сочли просто глупым и самого автора, но я не стал говорить этого вслух. Все мы в молодости творили безрассудства, о которых неприятно вспоминать, но поступки, имеющие следствием финансовый успех, люди почему-то не склонны рассматривать как безрассудства молодости.
– Из-за этого все как-то пошло прахом, – пожаловалась она. – Я принялась за новую книгу, чтобы выправить положение. Но я рада, что так и не закончила ее. Она получилась резковатой.
– И название такое же волнующее? – спросил я.
Она покачала головой:
– Я собиралась назвать ее «Здесь покинутая».
– Гм… Да, в нем, конечно, уже нет той изюминки, – сказал я. – Цитата?
– Да, – кивнула она. – Из мистера Конгрива: «Здесь покинутая дева отдыхает от любви».
– Э… А… – сказал я и на несколько минут погрузился в размышления.

– А теперь, – предложил я, – настало, мне думается, время составить вчерне план наших действий. Если разрешите, я хотел бы высказать несколько общих соображений.
Мы развалились в чрезвычайно комфортабельных креслах. На низком столике между нами стояла кофеварка. Перед Джозеллой была крошечная рюмка с куантро. Пузатый плутократический бокал с лужицей бесценного бренди был передо мной. Джозелла выпустила струйку дыма и пригубила из рюмки. Смакуя, она проговорила:
– Интересно, доведется ли нам когда-нибудь еще раз ощутить вкус свежих апельсинов? Ладно, валяйте.
– Так вот, – сказал я. – Положение не блестящее. Нам нужно поскорее убираться отсюда. Если не завтра, то послезавтра. Уже сейчас можно представить себе, что здесь произойдет. Пока еще есть вода в резервуарах. Скоро она кончится. Весь город будет вонять, как гигантская сточная канава. На улицах уже появились трупы, с каждым днем их будет все больше. – Я увидел, как она содрогнулась. Я совсем забыл, что кое-какие из моих соображений могут жестоко задеть ее. Я поспешно продолжал: – Это может вызвать холеру, тиф и бог знает что еще. Важно уехать отсюда раньше, чем начнется что-нибудь в этом роде.
Она согласно кивнула.
– Тогда следующий вопрос, по-видимому, таков: куда мы едем? У вас есть какие-нибудь предложения? – спросил я.
– Ну… Мне кажется, надо найти место, где мы, грубо говоря, не будем путаться под ногами. С надежным водоснабжением, например, с колодцем. И еще хорошо бы, чтобы это было где-нибудь на возвышенности… где всегда бы дули свежие, чистые ветры.
– Правильно, – сказал я. – О свежих, чистых ветрах я не подумал – но вы правы. Вершина холма с надежным водоснабжением – такое местечко найти не так-то просто. – Я подумал секунду. – Лейк-дистрикт? Нет, слишком далеко. Может быть, Уэльс? Или, возможно, Эксмур, или Дартмур, или уж сразу Корнуэлл? Где-нибудь на Лендс-Энде у нас будет по преимуществу юго-западный ветер прямо с Атлантики, ничем не зараженный. Но это тоже очень далеко. Нам ведь придется зависеть от городов, когда снова можно будет посещать их без опаски.
– Как насчет Суссекского Даунса? – предложила Джозелла. – Я знаю там, на северной стороне, славный старый фермерский дом, прямо напротив Пулборо. Он, правда, не на вершине холма, но довольно высоко на склоне. Там есть ветряной насос для воды, и я думаю, они там вырабатывают собственное электричество. Они там все переделали и модернизировали.
– Действительно, идея заманчивая. Но это слишком близко к населенным местам. Вы не думаете, что нам следовало бы убраться еще дальше?
– У меня на этот счет есть сомнения. Сколько пройдет времени, прежде чем можно будет снова вернуться в город?
– Не имею никакого представления, – признался я. – Думаю, что-нибудь около года… Такой срок наверняка достаточно велик, как по-вашему?
– Понятно. Но вы же сами говорите: если мы заедем слишком далеко, нам будет очень непросто получать из городов снабжение.
– Это, конечно, мысль, – согласился я.
Мы временно оставили вопрос о будущей резиденции и перешли к разборке деталей переезда. Мы решили, что утром прежде всего раздобудем грузовик – вместительный грузовик, и стали составлять список материальных благ, которые в него погрузим. Если мы успеем погрузиться, то выедем завтра же вечером, а если нет – этот вариант представлялся более вероятным, потому что список все увеличивался, – то мы рискнем остаться в Лондоне еще на одну ночь и отправимся послезавтра утром.
Было уже около полуночи, когда мы кончили добавлять к списку необходимого свои личные пожелания. В результате получилось нечто вроде каталога универсального магазина. Но даже если это занятие послужило лишь для того, чтобы отвлечь на время наши мысли от самих себя, оно стоило затраченного времени.
Джозелла зевнула и поднялась.
– Спать хочется, – сказала она. – И меня ждут шелковые простыни этого ложа любви.
Казалось, она плыла над толстым ковром. Положив ладонь на дверную ручку, она остановилась и с важным видом оглядела себя в большом зеркале.
– Было очень славно, – сказала она и послала своему отражению воздушный поцелуй.
– Спокойной ночи, сладкое суетное видение, – пробормотал я.
Она обернулась с легкой улыбкой и затем исчезла за дверью, как облако тумана.
Я плеснул в бокал последнюю каплю бренди, согрел в ладонях и выпил.
«Никогда, никогда в жизни ты не увидишь больше такого зрелища, – сказал я себе. – Sic transit…»
И, не дожидаясь, пока тяжкое отчаяние овладеет мной, я отправился в свою скромную постель.
Я уже покоился в блаженном полузабытьи, когда раздался стук в дверь.
– Билл, – позвал голос Джозеллы. – Скорее идите сюда. Свет!
– Какой свет? – осведомился я, выбираясь из постели.
– В городе. Идите и посмотрите.
Она стояла в коридоре, закутавшись в халат, который мог принадлежать только владелице той замечательной спальни.
– Боже милосердный! – нервно проговорил я.
– Не валяйте дурака, – раздраженно сказала она. – Идите и посмотрите на этот свет.
Свет действительно был. Выглянув из окна на северо-восток, я увидел яркий неподвижный луч, скорее всего прожекторный, направленный прямо в зенит.
– Это означает, должно быть, что там кто-то зрячий, – сказала она.
– Должно быть, – согласился я.
Я попробовал определить, где находится прожектор, но не смог из-за темноты. Не слишком далеко, я был уверен, и основание луча как бы висело в воздухе – это, вероятно, означало, что прожектор установлен на высоком здании. Я заколебался. Мысль попытаться отыскать туда путь по улицам, погруженным в кромешный мрак, представлялась мне далеко не привлекательной. Кроме того, возможно было – весьма маловероятно, но все-таки возможно, – что это западня. Даже слепой человек, достаточно умный и отчаянный, мог оказаться в состоянии смонтировать такую штуку на ощупь.
– Лучше оставим это до завтра, – решил я.
Я нашел пилку для ногтей и опустился перед окном на корточки так, чтобы мои глаза были на уровне подоконника. Кончиком пилки я старательно провел по краске прямую линию, обозначив точное направление на луч. Затем я вернулся в свою комнату.
Час или больше я лежал, не смыкая глаз. Ночь усилила тишину над городом и прибавила тоски нарушающим ее звукам. Время от времени с улицы поднимался гомон голосов, раздраженных и ломающихся от истерии. Однажды послышался леденящий душу визг, который, казалось, упивался освобождением от оков разума. Неподалеку кто-то тихо рыдал, бесконечно и безнадежно. Дважды я слыхал отчетливый треск одиночных пистолетных выстрелов… И я от всего сердца вознес благодарность случаю, который свел меня с Джозеллой и избавил от одиночества.
Полное одиночество было самым страшным состоянием, какое я мог тогда себе представить. Один был ничем. Содружество означало цель, а цель помогала держать на привязи мрачные ужасы.
Я старался заглушить ночные крики мыслями обо всем, что нужно будет сделать завтра, и послезавтра, и еще через день, и во все последующие дни; догадками о том, что может означать прожекторный луч и какое влияние он окажет на нас. Но рыдания продолжались, они не давали забыть о том, что я видел сегодня и что я увижу завтра…
Отворилась дверь, и я сел в постели, охваченный внезапной тревогой. Это была Джозелла с горящей свечой. Глаза у нее были огромные и темные, и она плакала.
– Я не могу заснуть, – сказала она. – Я боюсь… ужасно боюсь. Вы их слышите… всех этих несчастных? Я не вынесу этого…
Она пришла, ища утешения, как ребенок. Не думаю все же, чтобы она нуждалась в утешении больше, чем я сам.
Она заснула раньше меня, положив голову мне на плечо.
Воспоминания о прошедшем дне все еще не давали мне покоя. Но рано или поздно человек засыпает. Последнее, что я вспомнил, был нежный девичий голос, певший балладу Байрона.

Глава 6
Встреча

Проснувшись, я услыхал, что Джозелла уже возится на кухне. Мои часы показывали около семи. К тому времени, когда я побрился с холодной водой и оделся, по всей комнате уже пахло поджаренным хлебом и кофе. Когда я вышел в кухню, Джозелла держала сковородку над керосинкой. Она была преисполнена самообладания, которое совсем не ассоциировалось с испуганной фигуркой минувшей ночи. И движения ее были весьма деловиты.
– Боюсь, молоко у нас будет концентрированное, – сказала она. – Холодильник не работает. Впрочем, все остальное в порядке.
На мгновение мне было трудно поверить, что эта скромно и практично одетая девушка и есть вчерашнее видение из великосветского бала. На ней были темно-синий лыжный костюм, грубые носки с белым верхом и крепкие башмаки. На черном кожаном ремне вместо посредственного ножа, которым я ее вооружил вчера, висел отличный охотничий кинжал.
Не знаю, в какой одежде я ожидал ее увидеть и думал ли я об этом раньше вообще, но ее вид произвел на меня большое впечатление.
– Подходяще, как вы думаете? – спросила она.
– Замечательно, – уверил я ее. Затем я оглядел себя. – Мне бы тоже следовало подумать об этом. Этот джентльменский наряд, – добавил я, – не совсем пригоден в нынешних обстоятельствах.
– Да, вы могли бы одеться лучше, – честно согласилась она, взглянув на мой измятый костюм. – Этот свет прошлой ночью, – продолжала она, – шел с университетской башни. Я, во всяком случае, в этом уверена. Больше в том направлении нет ничего заметного. И расстояние тоже подходит.
Я отправился в ее комнату и посмотрел вдоль царапины, которую провел на подоконнике. Она действительно указывала прямо на башню. И я увидел кое-что еще. На башне развевались два флага. Будь там один флаг, это могло оказаться простой случайностью, но два явно означали сигнал: дневной эквивалент прожекторного луча. За завтраком мы решили отложить выполнение нашей программы и прежде всего обследовать башню.
Мы вышли из квартиры примерно через полчаса. Как я и надеялся, наш автофургон, стоявший на середине улицы, избег внимания мародеров. Не откладывая дела в долгий ящик, мы бросили чемоданы, добытые Джозеллой, в кузов рядом с противотриффидным снаряжением и тронулись в путь.
Людей было мало. Вероятно, усталость и похолодание воздуха подсказали им вчера, что наступила ночь, и пока лишь некоторые вышли из своих ночных убежищ. Теперь они старались держаться ближе к водосточным канавам, а не к стенам, как вчера. Многие из них имели трости или обломки дерева, которыми они простукивали путь вдоль обочины тротуаров. Ходить так было гораздо легче, нежели вдоль стен с их дверями и выступами, а стук уменьшал опасность столкновения.
Мы продвигались без особых трудностей и вскоре свернули на пустынную Стор-стрит, в конце которой перед нашими глазами выросла университетская башня. Джозелла сразу сказала:
– Осторожно. По-моему, у ворот что-то творится.
Она была права. Подъехав ближе, мы обнаружили перед университетом довольно изрядную толпу. Вчерашний день наделил нас неприязнью к толпам. Я резко свернул на Гауэр-стрит, проехал метров пятьдесят и остановил машину.
– Как вы думаете, что там происходит? Попробуем узнать или уберемся подобру-поздорову? – спросил я.
– Я за то, чтобы узнать, – быстро ответила Джозелла.
– Отлично. Я тоже.
– Я помню этот район, – добавила Джозелла. – За этими домами есть садик. Если забраться туда, можно наверняка все увидеть, ни во что не вмешиваясь.
Мы вышли из машины и принялись разглядывать нижние этажи ближайших зданий. В третьем доме обнаружилась открытая дверь. Проход вел прямо в садик. Это место выглядело странно, потому что большая его часть располагалась на уровне подвалов, то есть ниже уровня соседних улиц, но дальний его участок, ближайший к университету, поднимался и образовывал своего рода террасу, отделенную от дороги высокими железными воротами и низенькой оградой. Из-за ограды доносился шум толпы. Мы пересекли лужайку, поднялись по гравийной дорожке и устроились наблюдать, укрывшись за кустами.
Толпа на дороге перед воротами университета состояла, должно быть, из нескольких сотен мужчин и женщин. Она была больше, чем можно было судить по ее шуму, и я впервые осознал, насколько толпа слепых молчаливее и пассивнее такой же толпы зрячих. Это, разумеется, естественно, ибо, чтобы ориентироваться в происходящем, им приходится полагаться исключительно на слух, так что все заинтересованы в молчании каждого; но понял я это только теперь.
События развертывались прямо перед нами. Нам удалось найти небольшое возвышение, с которого мы могли видеть университетские ворота поверх голов толпы. Человек в кепке что-то многословно доказывал другому человеку, стоявшему по ту сторону решетчатых ворот. По всей вероятности, его доказательства успеха не имели, так как собеседник в ответ только отрицательно качал головой.
– Что там такое? – шепотом спросила Джозелла.
Я помог ей устроиться рядом с собой. Говоривший повернулся, и мы увидели его профиль. Ему было, насколько я мог судить, лет тридцать, у него были прямой узкий нос и впалые щеки; волосы, выбившиеся из-под кепки, были темные. Но внимание привлекала не столько его наружность, сколько напряженность, которая ощущалась в каждом его движении.
По мере того как переговоры продолжались, не давая никаких результатов, его голос становился все громче и выразительнее. Впрочем, на собеседника это не производило впечатления. Было очевидно, что человек по ту сторону ворот был зрячим: он настороженно поглядывал сквозь очки в роговой оправе. В нескольких шагах позади него стояли еще трое, тоже, несомненно, зрячие. Они тоже глядели на толпу и ее предводителя с тем же настороженным вниманием. Человек в кепке начал горячиться. Голос его возвысился, как если бы он говорил теперь, обращаясь не только к людям за ограждением, но и к толпе.
– Да послушайте же меня! – сердито вскричал он. – Эти вот люди имеют столько же прав жить, как и вы. Разве не так, черт подери! Они не виноваты, что ослепли. Разве не так, черт подери? Никто здесь не виноват. Но если они погибнут от голода, виноваты будете вы, и вам это прекрасно известно.
Я показывал им, где взять еду. Я делал для них все, что мог, но, Господи Иисусе, я ведь один, а их тысячи! Вы бы тоже могли показывать им, где еда, но разве вы это делаете? Черта с два! Вам на них наплевать! Вы заботитесь только о своих шкурах. Я видел таких, как вы. У вас один символ веры: «Провалитесь все к чертям, лишь бы мне было хорошо».
Он презрительно сплюнул и ораторским жестом простер руку.
– Там, – сказал он, – там, в Лондоне, тысячи несчастных людей. Им нужно только, чтобы кто-нибудь показал, как взять еду, которая лежит у них под носом. Вы могли бы делать это. Единственное, что от вас требуется, – это просто показать им. А вы? Что вы делаете, подонки? Вы помогаете им? Нет, вы заперлись здесь, и пусть все они подыхают с голоду, а между тем каждый из вас мог бы спасти сотни людей, и для этого нужно всего-навсего выйти и показать беднягам, где взять жратву. Боже всемогущий, да есть ли в вас что-либо человеческое?
Он говорил яростно. Он знал, в чем обвинять, и обвинял он страстно. Я почувствовал, как пальцы Джозеллы бессознательно впились в мой локоть, и положил ладонь на ее руку. Человек по ту сторону ворот сказал что-то, чего мы не расслышали.
– На сколько времени? – закричал человек в кепке. – Да откуда мне знать, черт вас подери совсем, на сколько времени хватит еды? Я знаю только, что, если недоноски вроде вас не возьмутся за дело и не начнут помогать, мало кто останется в живых к тому времени, когда сюда придут, чтобы привести в порядок все это проклятое безобразие. – Секунду он стоял, свирепо глядя на собеседника. – Факт тот, что вы боитесь. Вы боитесь показать им, где еда. А почему? Потому что чем больше эти бедняги съедят, тем меньше останется для вашей шайки. В этом все дело. Что, не так? Вот она, правда, только у вас нет смелости признать это…
Мы снова не расслышали ответа собеседника; впрочем, очевидно было, что оратору этот ответ не понравился. В течение секунды он мрачно смотрел сквозь решетку. Затем он сказал:
– Ладно. Вы сами хотели этого.
С молниеносной быстротой он вцепился в руку собеседника, вытянул ее между прутьями решетки на свою сторону и вывернул. Он схватил за руку стоявшего рядом слепого мужчину и зажал ее на запястье собеседника.
– Держи крепче, парень, – сказал он и прыгнул к замку на воротах.
Человек в очках оправился от неожиданности. Он изо всех сил ударил свободной рукой через прутья позади себя. Этот удар наудачу пришелся слепому в лицо. Тот вскрикнул и сжал руку еще крепче. Предводитель толпы рвал и ломал замок. В этот момент треснул винтовочный выстрел. Пуля щелкнула в решетку и с жужжанием рикошетировала. Предводитель в нерешительности остановился. За его спиной раздались проклятия, женский визг. Толпа качнулась взад и вперед, словно не зная, бежать прочь или ринуться на штурм ворот. Решение за нее приняли те трое во дворе за ограждением. Я увидел, как молодой человек что-то выдернул из-под руки, и я упал ничком, опрокинув рядом Джозеллу, когда застучала автоматная очередь.
Было очевидно, что стрелявший нарочно взял слишком высокий прицел; тем не менее грохот выстрелов и визг пуль произвели впечатление. Одной короткой очереди оказалось достаточно, чтобы все кончилось. Когда мы подняли головы, толпа уже потеряла монолитность. Слепые люди поспешно разбредались, торопясь уйти подальше от ворот. Предводитель задержался, чтобы крикнуть что-то неразборчивое, затем повернулся и тоже пошел прочь. Он направился на север на Мэлит-стрит, стараясь снова собрать и построить за собой своих последователей.
Я сел и взглянул на Джозеллу. Она задумчиво посмотрела на меня, затем опустила глаза и уставилась в землю. Прошло несколько минут, прежде чем мы заговорили.
– Ну? – сказал я наконец.
Она подняла голову и посмотрела на дорогу, на последних отставших от толпы, убредающих в переулки.
– Он был прав, – сказала она. – И вы знаете, что он был прав. Ведь верно?
Я кивнул:
– Да, он был прав… И все-таки он был и совершенно не прав. Понимаете, никто никогда не придет, «чтобы привести в порядок все это безобразие». Теперь я в этом совершенно уверен. Порядка больше не будет. Мы могли бы поступить, как он требует. Мы могли бы пойти и показывать некоторым – правда, только немногим – из этих людей, где еда. Мы могли бы делать это несколько дней, ну, может быть, недель. А потом? Что потом?
– Это так страшно, так жестоко…
– Если глядеть фактам в лицо, альтернатива очень простая, – сказал я. – Или уехать отсюда, чтобы спасти все, что можно спасти от гибели, в том числе и самих себя; или посвятить себя тому, чтобы еще хоть ненадолго продлить жизнь этих людей. Это самый объективный взгляд на вещи, который мне доступен. Но я знаю, что, очевидно, гуманный путь является также скорее всего и дорогой к самоубийству. Должны ли мы тратить время на продление страданий, если мы уверены, что в конечном счете шансов спасти этих людей нет никаких? Лучший ли это способ применить свои силы?
Она медленно кивнула:
– Да, пожалуй, выходит, что выбирать не из чего. И даже если бы мы могли спасти некоторых, то кого для этого выбрать? И кто мы такие, чтобы выбирать? И вообще как долго мы смогли бы это делать?
– Все здесь страшно сложно, – сказал я. – Я не знаю, сколько слепых сможет содержать один зрячий, когда кончатся готовые припасы, но не думаю, чтобы уж очень много.
– Вы уже все решили, – сказала она, взглянув на меня. Мне почудилось, будто в ее голосе прозвучала нотка неодобрения.
– Милая девушка, – сказал я. – Все это нравится мне не больше, чем вам. Я прямо изложил вам альтернативу. Что мы выберем? Поможем строить новую жизнь тем, кто избежал катастрофы? Или сделаем моральный жест, который вряд ли станет чем-либо большим, нежели жестом. Люди на той стороне дороги, очевидно, решили выжить.
Она погрузила пальцы в песок, затем высыпала песок из ладони.
– Я думаю, вы правы, – сказала она. – Но вы правы и в том, что мне это не нравится.
– Наши «нравится» и «не нравится» больше не имеют никакого значения, – отозвался я.
– Может быть, и так, но во всяком деле, которое начинается со стрельбы, есть, по-моему, что-то скверное.
– Он ведь стрелял в воздух, – заметил я. – И очень возможно, что он предотвратил свалку.
Из толпы уже никого не осталось. Я перелез через ограду и помог перебраться Джозелле. Человек у ворот приоткрыл створку, чтобы впустить нас.
– Сколько вас? – спросил он.
– Всего-навсего двое, – ответил я. – Мы видели ночью ваш сигнал.
– О’кей. Пошли к Полковнику, – сказал он и повел нас через двор.
Тот, кого он назвал Полковником, располагался в небольшой комнатушке неподалеку от входа, вероятно, бывшей швейцарской. Это был круглолицый человек лет пятидесяти или около того. Волосы у него были густые, но седые и аккуратно подстриженные. Такими же седыми и аккуратными были его усы, и казалось, ни один волосок в них не посмел бы нарушить строй. Лицо его было розовым, здоровым и свежим, впору молодому человеку; как я увидел позже, впору молодому человеку была и его голова. Он сидел за столом с большим количеством бумаг, уложенных в абсолютно ровные пачки; перед ним лежал чистый розовый лист промокательной бумаги.
Когда мы вошли, он устремил сначала на меня, затем на Джозеллу твердый взгляд и смотрел на нас несколько дольше, чем необходимо. Я сразу раскусил эту технику. Она призвана внушить вам, что вы стоите перед опытным судьей, привыкшим оценивать людей с первого взгляда; вы должны почувствовать, что стоите перед надежным человеком, без всяких там глупостей – или, при иных обстоятельствах, что вас видят насквозь и знают все ваши слабости. Правильной реакцией является такой же взгляд в ответ, тогда в вас признают «дельного партнера». Так я и сделал. Полковник взял перо.
– Ваши фамилии?
Мы назвали себя.
– Адреса?
– Боюсь, что в нынешних обстоятельствах они вряд ли понадобятся, – сказал я. – Но если вы считаете, что должны их знать…
Мы дали свои адреса.
Он пробормотал что-то о системе, организации и родственниках и записал. Затем последовали вопросы о возрасте, профессии и так далее. Он снова обратил на нас испытующий взгляд, нацарапал на каждой анкете еще несколько слов и сложил анкеты в пачку.
– Нужны дельные люди. Дело дрянь. Работы здесь много. Очень много. Мистер Бидли скажет вам, что надо.
Мы вернулись в вестибюль. Джозелла усмехнулась.
– Он забыл спросить у нас рекомендации в трех экземплярах, – сказала она, – но на работу мы, кажется, приняты.
Микаэль Бидли, когда мы нашли его, оказался совсем не похожим на Полковника. Он был высокий, худой, широкоплечий и немного сутулый; было в нем что-то от атлета, занявшегося интеллектуальным трудом. Во время отдыха его лицо с большими черными глазами принимало меланхолическое выражение, но редко кому случалось видеть его на отдыхе. Судить о его возрасте по седым прядям в шевелюре было невозможно. Ему могло быть сколько угодно – от тридцати пяти до пятидесяти. В то время он был сильно измотан, и из-за этого определить его возраст было еще труднее, по-видимому, он был на ногах всю ночь; тем не менее он поздоровался с нами весело и представил нам молодую женщину, снова записавшую наши имена, когда мы назвали себя.
– Сандра Тельмонт, – объяснил он. – Сандра является нашим профессиональным запоминателем – она работала в кино монтажницей, и в том, что она с нами, мы видим заботливую руку судьбы.
Молодая женщина кивнула мне и посмотрела на Джозеллу более пристально.
– Мы с вами встречались, – сказала она задумчиво.
Она взглянула на блокнот, который держала на колене. Затем на ее милой, но очень обыкновенной физиономии появилась слабая улыбка.
– О да, конечно, – проговорила она.
– Вот видите? – сказала Джозелла, обращаясь ко мне. – Мне теперь от этого не отделаться, как от липучки для мух.
– В чем дело? – спросил Микаэль Бидли.
Я объяснил. Он посмотрел на Джозеллу более внимательно. Она вздохнула.
– Пожалуйста, забудем об этом, – попросила она. – Я уже немного устала переживать это.
Ее слова вызвали у него добродушное удивление.
– Ладно, – сказал он и кивнул. Затем он повернулся к столу. – Теперь о деле. Вы видели Джейкса?
– Это Полковник, который играет в гражданские власти? – спросил я. – Видели.
Он ухмыльнулся.
– Должен знать, что мы и как. Ни шагу, пока не знаешь, как с пайком, – произнес он, имитируя манеру Полковника. – Впрочем, это совершенно верно, – продолжал он. – Давайте я коротко опишу вам, что мы и как. Нас здесь сейчас тридцать пять человек. Люди разные. Зрячих из них двадцать восемь. Остальные слепые – жены и мужья и двое или трое детишек. В настоящий момент главная идея состоит в том, что завтра мы отсюда уезжаем, если успеем подготовиться… Чтобы уйти, как говорится, от греха подальше.
Я кивнул:
– Мы тоже решили убраться этим вечером и по той же причине.
– Какой у вас транспорт?
Я рассказал о нашем фургоне.
– Сегодня мы собирались погрузиться, – добавил я. – Пока у нас нет практически ничего, кроме целого арсенала противотриффидного снаряжения.
Он поднял брови. Сандра тоже с любопытством взглянула на меня.
– Странные вещи вы берете как предметы первой необходимости, – заметил он.
Я объяснил ему причину. Объяснил, видимо, скверно, потому что это не произвело на них впечатления. Он рассеянно кивнул и продолжал:
– Итак, поскольку вы соединились с нами, я предлагаю вот что. Приведите сюда вашу машину, разгрузитесь, затем поезжайте и смените ее на хороший большой грузовик. Затем… Да! Кто-нибудь из вас разбирается в медицине?
Мы покачали головами. Он нахмурился:
– Жаль. У нас до сих пор нет ни одного человека, причастного к медицине. Между тем я буду очень удивлен, если нам скоро не понадобится доктор – например, всем нам нужно сделать прививки… Значит, посылать вас в набег на аптекарские склады не стоит. Как насчет продуктов и ширпотреба? Подойдет вам?
Он порылся в бумагах, скрепленных скрепкой, вытянул листок и протянул мне. На листке под номером 15 был напечатан на машинке список консервированных продуктов, кастрюль, сковородок и постельных принадлежностей.
– Наименования даны ориентировочно, – сказал он, – но все-таки старайтесь по возможности держаться их, тогда мы избежим ненужного дублирования. Берите все лучшего качества. Когда будете брать продукты, обращайте внимание на объем; скажем, о кукурузных хлопьях забудьте, даже если они самое любимое ваше блюдо. Держитесь оптовых складов и крупных магазинов. – Он отобрал у меня лист и нацарапал на нем несколько адресов. – Из продовольствия за вами консервы и фасованные товары. Например, не дайте себе увлечься мешками с мукой – этим занимается другая группа. – Он задумчиво поглядел на Джозеллу. – Боюсь, это будет тяжелая работа. Но это самое полезное дело, какое мы можем вам сейчас предложить. Постарайтесь как можно больше сделать до темноты. Сегодня вечером в девять тридцать будет общее собрание и дискуссия.
Мы повернулись, чтобы идти. Он остановил нас:
– У вас есть пистолет?
– Об этом я не подумал, – признался я.
– Лучше иметь на всякий случай. Достаточно стрелять просто в воздух. – Он достал из ящика стола два пистолета и протянул нам. – Все-таки не так противно, как это, – добавил он, поглядев на кинжал у Джозеллы на поясе. – Счастливого грабежа.

К тому времени, когда мы разгрузили фургон и выехали, мы обнаружили, что людей на улицах еще меньше, чем вчера. При звуках двигателя они теперь не пытались остановить нас, а торопливо отходили на тротуары.
Первый приглянувшийся нам грузовик оказался бесполезен, потому что был нагружен деревянными контейнерами, снять которые было бы нам не под силу. Следующая находка была более счастливой – пятитонка, почти новая и пустая. Мы пересели в нее и поехали, бросив фургон на произвол судьбы.
Железные шторы пакгауза по первому адресу в моем списке были опущены, но без особых трудностей поддались нажиму ломика из соседней лавочки и закатились вверх. Внутри мы обнаружили находку. У платформы стояли три грузовика. Один из них был загружен ящиками с мясными консервами.
– Вы смогли бы вести такую машину? – спросил я Джозеллу.
Она поглядела:
– Почему бы нет? Общий принцип тот же, верно? И уличное движение мешать не будет.
Мы решили вернуться за грузовиком позже и поехали на пустой машине к другому складу, где погрузили свертки одеял и пледов, затем поехали дальше, чтобы забрать звонкую груду кастрюль, сковородок, котелков и чайников. Управившись с этим, мы почувствовали, что поработали здорово и что работа оказалась тяжелее, чем мы предполагали.
Разыгравшийся аппетит мы утолили в маленьком кабачке, до сих пор нетронутом.
Атмосфера в деловых и коммерческих кварталах была мрачной, хотя мрачной скорее в стиле обычного воскресного или праздничного дня, чем бедствия. Людей здесь почти не было. Если бы катастрофа разразилась днем, а не ночью, когда все служащие уже разошлись по домам, картина здесь была бы чудовищной.
Подкрепившись, мы забрали из пакгауза грузовик с консервами и медленно, без всяких приключений повели оба грузовика к университету. Мы оставили их во дворе и снова отправились на добычу. Около половины седьмого мы снова вернулись со второй парой грузовиков и с приятным чувством выполненного долга.
Микаэль Бидли вышел, чтобы обследовать наш взнос. Он одобрил все, кроме дюжины ящиков, которые я поставил в кузов своего второго грузовика.
– Что в них? – спросил он.
– Триффидные ружья и припасы к ним, – ответил я.
Он недоуменно поглядел на меня.
– Ах да! Вы же явились с целым арсеналом.
– Они нам наверняка понадобятся, – сказал я.
Он подумал. Было ясно, что он считает меня слегка помешанным на триффидах. Наверное, он относил это за счет профессионального предубеждения, усиленного фобией, которая возникла в результате недавнего несчастного случая. Теперь он, конечно, подозревал меня в других, менее безобидных маниях.
– Послушайте, – сказал я, – мы с Джозеллой привели четыре полных грузовика. Мне нужно в одном из них место для этих ящиков. Если вы полагаете, что не можете уделить мне такое место, я пойду и найду трейлер или другой грузовик.
– Нет, оставьте их там, где положили, – решил он. – Места они занимают немного.
Мы отправились в здание и попили чаю в импровизированной столовой, которую с большим знанием дела оборудовала миловидная женщина средних лет.
– Он думает, – сказал я Джозелле, – что я свихнулся на триффидах.
– Боюсь, что горький опыт научит его, – ответила она. – Странно, что никто, кроме нас, не встречался с ними.
– Эти люди находились в центральных районах, так что это неудивительно. Мы ведь тоже сегодня не видели ни одного.
– Они могут добраться по улицам сюда, как вы считаете?
– Трудно сказать. Может быть, отдельные заблудившиеся…
– Как они вырвались на волю?
– Так случается рано или поздно, когда они мечутся на привязи достаточно беспокойно и достаточно долго. А на наших фермах они прорывались так: наваливались всей кучей на какой-нибудь участок ограды и опрокидывали его.
– Неужели вы не могли сделать ограды прочнее?
– Могли, конечно, но мы же не держали их на фермах постоянно. Притом это случалось не так уж часто, а когда случалось, то обычно они просто вырывались из одного огороженного поля на другое. Мы загоняли их обратно и восстанавливали ограду. Я не думаю, что триффиды направятся сюда намеренно. Триффидам город должен представляться пустыней, и мне думается, что они двинутся наружу, в открытые поля. Вы когда-нибудь стреляли из противотриффидных ружей? – добавил я.
Она покачала головой.
– Я переоденусь во что-нибудь более подходящее, и мы попрактикуемся, если хотите, – предложил я.
Примерно через час я вышел к ней, чувствуя себя гораздо более удобно в костюме, представляющем некую модификацию ее идеи о лыжных брюках и прочных башмаках, и увидел на ней весенне-зеленое платье, которое было ей очень к лицу. Мы взяли пару триффидных ружей и отправились в садик на Рассел-сквер. Мы провели около получаса, отстреливая верхушки у подходящих кустарников, когда к нам по траве широким шагом приблизилась молодая женщина в кирпично-красной куртке и элегантных зеленых брюках. Остановившись в нескольких шагах, она направила на нас крошечный фотоаппарат.
– Вы кто? – спросила Джозелла. – Пресса?
– Почти, – ответила молодая женщина. – Я официальный летописец. Зовут меня Элспет Кэри.
– Так быстро? – заметил я. – Видна твердая рука нашего Полковника.
– Вы совершенно правы, – согласилась она. Затем она взглянула на Джозеллу. – А вы мисс Плэйтон. Я часто думала…
– Послушайте, – прервала ее Джозелла. – Почему даже в этом гибнущем мире судят по одной моей случайной ошибке? Нельзя ли забыть об этом?
– Хм, – сказала мисс Кэри задумчиво. – Угу. – Она переменила разговор: – Так что у вас здесь насчет триффидов?
Мы рассказали ей.
– Они думают, – сказала Джозелла, – что Билл свихнулся.
Мисс Кэри обратила на меня прямой взгляд. Лицо ее было скорее оригинальным, нежели миловидным, оно загорело под более жарким солнцем, чем наше северное. Карие глаза смотрели твердо и зорко.
– Но это не так? – сказала она.
– Видите ли, я полагаю, что они могут натворить много бед, когда вырвутся на волю, и их следует принимать всерьез.
Она кивнула:
– Правильно. Я бывала в странах, где они на воле. Это очень скверно. Но в Англии… здесь я просто не могу себе этого представить.
– Остановить их сейчас некому, – сказал я.
Гул мотора в небе прервал наш разговор. Мы взглянули вверх и увидели над крышей Британского музея снижающийся вертолет.
– Это Айвен, – сказала мисс Кэри. – Он все-таки нашел машину. Мне надо пойти и заснять посадку. Увидимся позже. – И она заспешила через лужайку.
Джозелла легла на траву, заложив руки за голову, и стала смотреть в глубокое небо. Как только смолк мотор вертолета, наступила полная тишина.
– Не могу этому поверить, – сказала Джозелла. – Стараюсь изо всех сил, но не могу поверить по-настоящему. Так не может быть навсегда… навсегда… навсегда… Это что-то вроде сна. Завтра этот сад наполнится шумом. Помчатся мимо с ревом красные автобусы, заспешат по тротуарам прохожие, засверкают светофоры… Конец света не наступает вот так… не может… это невозможно…
Я ощущал примерно то же самое. Дома, деревья, нелепо громоздкие отели на другой стороне Рассел-сквер – все это было слишком привычным, слишком готовым при одном мановении вернуться к жизни…
– И все-таки мне кажется, – проговорил я, – что, если бы динозавры были способны рассуждать, они в свое время подумали бы то же самое. Такие вещи случались уже не раз, наверное.
– Но почему именно с нами? Это словно в газетах, когда читаешь об удивительных событиях, которые произошли с какими-то другими народами… непременно с другими! Ведь мы такие обыкновенные.
– Разве не всегда люди спрашивали: «Почему именно со мной?» Был ли то солдат, оставшийся невредимым, когда все его товарищи погибли, или человек, которого посадили за подделку чеков. Просто слепой случай, я бы сказал.
– Случай, что это произошло вообще? Или что это произошло именно сейчас?
– Именно сейчас. Когда-нибудь это так или иначе должно было произойти. Это же противоестественно – считать, что один вид живых существ будет доминировать вечно.
– Не понимаю почему?
– Почему? – в этом весь вопрос. Но жизнь должна быть динамичной, а не статичной, такой вывод неизбежен. Так или иначе, она должна меняться. Заметьте, я вовсе не считаю, что с нами теперь покончено навсегда, но попытка была очень основательная.
– Значит, вы не считаете, что это действительно конец… конец человечества?
– Может быть, и конец. Но… нет, этого я не считаю. Еще не сейчас.
Это могло быть концом. Тут я не сомневался. Но ведь должны были сохраниться и другие группы вроде нашей. Я видел пустой мир, по лику которого рассыпаны крошечные общины, стремящиеся снова с боем овладеть этим миром. Я должен был верить, что по крайней мере некоторым удастся добиться цели.
– Нет, – повторил я. – Это не обязательно конец. Мы все еще умеем приспосабливаться, и у нас огромные преимущества по сравнению с нашими предками. И пока остаются в мире здоровые телом и духом, у нас всегда есть шансы… и очень неплохие шансы.
Джозелла не ответила. Она лежала, обратив лицо к небу, с отрешенным выражением в глазах. Я подумал, что мог бы догадаться о том, что проходит перед ее мысленным взором, но промолчал. Через некоторое время она сказала:
– Вы знаете, едва ли не самое страшное – это то, с какой легкостью мы утратили мир, казавшийся таким устойчивым.
Она была совершенно права. Именно простота представлялась ядром этого ужаса. Мы забываем о силах, которые держат мир в равновесии, потому что хорошо знаем их, и безопасность является для нас нормой. Но это не так. Мне никогда раньше не приходило в голову, что преимущество человека определяется вовсе не наличием мозга, как это утверждают книги. Это преимущество следует из способности мозга усваивать информацию, которую несет узкий диапазон видимого света. Вся цивилизация человека, все, чего он достиг или мог достигнуть, висит как на ниточке на его восприимчивости к полоске вибраций от красной до фиолетовой. Без этого он погиб. На мгновение я осознал истинную призрачность его власти, все чудо свершенного им при помощи столь хрупкого инструмента.
Джозелла продолжала развивать свою мысль.
– Это будет очень странный мир… то, что от него осталось, – сказала она задумчиво. – Я не думаю, что мы очень полюбим его.
Такая точка зрения показалась мне странной – как если бы кто-нибудь объявил, что он не любит умирать или что ему не нравится рождаться. Я предпочитал совсем иной подход: сначала выяснить, как это все будет, а затем всеми силами бороться против того, что мешает. Но спорить я не стал.
Время от времени мы слышали, как во двор университета въезжают грузовики. Очевидно, большинство снабженческих групп уже вернулись. Я взглянул на часы и потянулся за ружьями, лежавшими в траве подле меня.
– Если мы хотим поужинать, а потом послушать, что обо всем этом думают другие люди, – сказал я, – то самое время возвращаться.

Глава 7
Конференция

Я думаю, все мы ожидали, что на собрании нам просто коротко обрисуют положение и дадут точные инструкции на завтра. Время отправления, маршрут, задача дня и прочее.
И я решительно не ожидал, что мы получим столько пищи для размышлений.
Собрание состоялось в небольшом лектории, освещенном для такого случая автомобильными фарами. Когда мы вошли, за кафедрой совещались несколько мужчин и женщин, которые, по-видимому, утвердили себя в качестве некоего комитета. К своему изумлению, мы обнаружили, что в зале собралось около сотни человек. В большинстве это были молодые женщины – примерно по четыре на каждого мужчину. Джозелла обратила мое внимание на то, что из женщин только немногие были зрячие.
В группе совещавшихся выделялся своим ростом Микаэль Бидли. Рядом с ним я узнал Полковника. Остальные были мне незнакомы, за исключением Элспет Кэри, сменившей в интересах наших потомков фотоаппарат на блокнот. Интерес комитета был сосредоточен на пожилом человеке с некрасивым, но добродушным лицом, в золотых очках, с длинными седыми волосами.
Была еще одна женщина в этой группе, совсем молоденькая, лет двадцати двух или трех. Видимо, она испытывала неловкость от того, что не находилась вместе со всеми в зале. Время от времени она нервно и неуверенно поглядывала на аудиторию.
Вошла Сандра Тельмонт с огромным листом бумаги. Секунду она проглядывала этот лист, затем живо разогнала комитет по креслам. Взмахом руки она направила Микаэля на кафедру, и собрание началось.
Он постоял в ожидании, пока стихнут разговоры, слегка ссутулившись, глядя в зал темными глазами. Потом он заговорил. У него были приятный тренированный голос и совершенно домашние манеры.
– Должно быть, многие из нас, – начал он, – все еще не оправились от впечатления, вызванного этой катастрофой. Мир, который мы знали, кончился в мгновение ока. Некоторые из нас, возможно, испытывают чувство, будто это конец всему. Это не так. Но я сразу скажу вам, что это может оказаться концом всему, если мы это допустим.
Как ни чудовищна эта катастрофа, мы все еще в состоянии пережить ее. Стоит, наверное, именно сейчас вспомнить, что в истории человечества не нам одним приходится быть свидетелями исполинских бедствий. О них дошли до нас только мифы, но не приходится сомневаться, что где-то в глубинах истории имел место Великий потоп. Те, кто пережил его, были свидетелями катастрофы таких же масштабов, как наша, и в некоторых отношениях более ужасной. Но они не впали в отчаяние: они, должно быть, все начали сначала, как можем начать и мы.
Из жалости к себе и из патетики не построить ничего. Поэтому лучше будет, если мы сразу отрешимся от этих чувств, ибо мы должны стать именно строителями.
А чтобы выбить почву из-под ног любителей драматизировать, я позволю себе напомнить вот о чем. Нынешняя катастрофа даже сейчас не кажется мне самым худшим, что могло бы случиться. Я, а также, вероятно, и многие из вас большую часть жизни прожили в ожидании событий, гораздо более страшных. И я все еще верю, что, если бы не эта катастрофа, с нами случилось бы нечто худшее.
После шестого августа 1945 года шансы человечества поразительно уменьшились. Только позавчера они были меньше, чем в эту минуту. Если уж вам хочется драматизировать, возьмите лучше в качестве материала все годы после 1945-го, когда дорога безопасности сузилась до ширины натянутого каната, по которому мы переступали, намеренно закрывая глаза на пропасть, разверзшуюся под нами.
Рано или поздно мы могли оступиться. Совершенно не важно, как это могло произойти: по злому умыслу, по небрежности или простой случайности. Равновесие было бы потеряно, и началось бы уничтожение.
Мы не знаем, как это было бы страшно. Как это могло быть страшно… Возможно, в живых не осталось бы ни одного человека; возможно, не уцелела бы и сама планета…
А теперь сравните наше положение. Планета не затронута, не покрыта шрамами. Она по-прежнему плодородна. Она может давать пищу и сырье. Мы располагаем хранилищами знаний, которые научат нас делать все, что делалось до сих пор… хотя о некоторых вещах лучше забыть навсегда. И у нас есть средства, здоровье, сила начать строить заново.
Речь его не была длинной, но она произвела впечатление. Должно быть, она заставила многих слушателей почувствовать, что они находятся не столько в конце одного пути, сколько в начале другого. И хотя его выступление состояло главным образом из общих мест, в зале, когда он сел, ощущалось больше бодрости.
Полковник, выступивший следом за ним, был практичен и держался фактов. Он напомнил, что в видах гигиены нам следует по возможности скорее удалиться из населенных районов, каковое мероприятие намечается примерно на полдень следующего дня. Практически все предметы первой необходимости и кое-что сверх того в количестве, достаточном для обеспечения разумного уровня удобств, уже имеются. В рассуждении запасов нашей целью должна быть максимальная независимость от внешних источников хотя бы на один год. Этот период мы проведем фактически на положении осажденных. Несомненно, помимо того, что запечатлено в списках, есть еще много других предметов, которые для всех нас было бы желательно взять с собой, но с ними придется подождать, пока медицинский надзор (тут девушка в комитете покраснела) позволит группам выйти из изоляции и отправиться за ними. Что же касается места изоляции, то комитет тщательно обдумал этот вопрос и, приняв во внимание требование компактности, независимости и отчуждения от остального мира, пришел к заключению, что лучше всего для наших целей подойдет провинциальная школа-интернат или на худой конец какая-нибудь крупная помещичья усадьба.
Не знаю, то ли комитет тогда действительно еще не принял решения относительно места нашей будущей резиденции, то ли Полковник был одержим идеей о необходимости скрывать это решение как военную тайну, но то обстоятельство, что он не назвал ни место, ни хотя бы предполагаемый район, было, по моему глубокому убеждению, серьезнейшей ошибкой, допущенной в тот вечер. Впрочем, его деловой подход вселил в слушателей новый заряд уверенности.
Когда он сел, снова поднялся Микаэль. Он шепнул девушке несколько ободряющих слов и затем представил ее. Всех очень беспокоило, сказал он, что среди нас не было ни одного человека с медицинскими знаниями, и поэтому он с величайшим удовлетворением приветствует здесь сейчас мисс Берр. Правда, у нее нет медицинских степеней и внушительных рекомендаций, но зато она является медицинской сестрой высокой квалификации. Сам он полагает, что практические навыки, приобретенные за последнее время, могут стоить больше, нежели степени, полученные годы назад.
Девушка, снова покраснев, коротко сообщила, что полна решимости выполнить свой долг. Закончила она немного неожиданно, объявив, что сегодня же, не выходя из зала, сделает нам всем прививки от разных болезней.
Маленький человечек (имени его я не разобрал), похожий на воробья, втолковал нам, что здоровье каждого является делом общим, что о любых болезненных симптомах необходимо докладывать немедленно, поскольку распространение среди нас заразных заболеваний может принять очень серьезный оборот.
Когда он закончил, поднялась Сандра и представила последнего выступающего: «Доктор Е.X. Ворлесс, доктор наук, Эдинбург, профессор социологии Кингстонского университета».
К кафедре подошел седовласый мужчина. Он постоял несколько минут, положив на нее кончики пальцев и склонив голову. Остальные члены комитета внимательно и с некоторым беспокойством смотрели на него. Полковник, наклонившись к Микаэлю, что-то шепнул ему, и тот кивнул, не спуская глаз с профессора. Старик поглядел в зал. Он провел ладонью по волосам.
– Друзья мои, – сказал он. – Я полагаю, что могу претендовать на старшинство по возрасту. За мои семьдесят лет я узнал и должен был забыть много, хотя и не так много, как мне бы хотелось. Но если в процессе длительного изучения человеческих установлений что-либо поражало меня более, нежели их устойчивость, так это их разнообразие.
Хорошо говорят французы: autres temps, autres moeurs. Давайте хорошенько поразмыслим, и тогда мы отчетливо увидим, что добродетели, почитаемые в одном обществе, оборачиваются преступлением в другом; что поступки, вызывающие возмущение здесь, поощряются где-нибудь в другом месте; что привычки, порицаемые в одном веке, охотно прощаются в другом. Мы увидим также, что в каждом обществе и в каждую эпоху распространена уверенность в моральной правоте обычаев данного общества и данной эпохи.
Отсюда явствует, что, поскольку многие обычаи разных обществ и разных эпох противоречат друг другу, они не могут быть все «правильными» в абсолютном смысле. Самый строгий приговор, который можно им вынести – если им вообще должно выносить приговоры, – состоит в утверждении, что в каком-то времени они были «правильными» для общества, где они существовали. Может быть, они правильны и сейчас, но нередко оказывается, что это совсем не так, что общество, которое продолжает поддерживать их, безотносительно к изменившимся обстоятельствам, делает это себе во вред – возможно, ведет себя к самоуничтожению.
Аудитория не понимала, куда он клонит. Слушатели беспокойно задвигались. Большинство из них привыкли немедленно выключать радио, когда передавались выступления такого рода. Теперь они чувствовали себя в ловушке. Оратор решил пояснить свою мысль.
– Таким образом, – продолжал он, – вряд ли вы можете рассчитывать найти одни и те же нормы поведения, обычаи и привычки в какой-либо умирающей от голода индийской деревушке и, скажем, в центре Лондона. Аналогично население теплых стран с благоприятными условиями для жизни очень отличается в смысле взгляда на добродетели от занятого тяжким трудом населения суровых северных областей. Другими словами, различные обстоятельства порождают различные нормы морали.
Я напоминаю вам об этом потому, что мир, который мы знали, ушел. Он кончился.
Вместе с ним ушли и условия, определявшие и формировавшие наши нормы. У нас теперь другие нужды, и другими должны быть наши цели. Если нужен пример, я приведу вам такой: весь день мы с чистой совестью занимались тем, что еще два дня назад было бы грабежом и кражей. Старые нормы сломаны, и мы должны выяснить, какой образ жизни лучше всего соответствует новым. Мы не просто начинаем заново строить: мы должны начать заново думать, а это труднее и неприятнее.
В ближайшем будущем огромное большинство всех этих предрассудков должно исчезнуть или радикально измениться. Мы можем признать и сохранить лишь один первостепенный предрассудок, тот, что гласит: человечество пребудет вовеки. Этому соображению должны быть подчинены, по крайней мере временно, все остальные. Что бы мы ни делали, мы должны задавать себе вопрос: «Поможет это или помешает человечеству в борьбе за существование?» Если поможет, то мы обязаны делать, даже если это вступает в конфликт с идеями, в которых мы были воспитаны. Если помешает, то мы должны устраниться, даже если наше бездействие столкнется с нашими прежними идеями о долге и справедливости.
Это будет нелегко: старые предрассудки умирают с трудом. Простак опирается на костыли афоризмов и заповедей; опирается на них и робкий и умственно ленивый… Мы тоже подчас опираемся на эти костыли – и гораздо чаще, чем нам кажется. Теперь же, когда старая организация мира рухнула, созданные для нее арифметические таблицы не дают больше правильных ответов. Нам придется найти в себе моральную смелость думать и планировать самим за себя.
Он помолчал, задумчиво разглядывая аудиторию. Затем сказал:
– Прежде чем вы решите примкнуть к нашему сообществу, следует совершенно отчетливо разъяснить вам одну вещь. Мы все, кто взялся за эту задачу, обязаны будем играть определенные роли. Мужчины будут работать, женщины будут рожать. Если вы с этим не согласны, то в сообществе вам не место.
После паузы, заполненной мертвой тишиной, он добавил:
– Мы можем позволить себе содержать слепых женщин – у них будут зрячие дети. Мы не можем позволить себе содержать слепых мужчин. Видите ли, в нашем новом мире дети – самое важное.
Он закончил выступление. Некоторое время все молчали, затем аудитория зашевелилась и зажужжала.
Я повернулся к Джозелле. К моему удивлению, она улыбалась.
– Что здесь смешного? – спросил я несколько резко.
– Посмотрите на лица публики, – ответила она.
Я посмотрел и был вынужден признать, что она имела причины улыбаться. Я взглянул на Микаэля. Обводя глазами зал, он старался определить общую реакцию.
– Микаэль как будто немного обеспокоен, – заметил я.
– Ну а как же, – сказала Джозелла. – Другое дело, если бы Янгу удалось провернуть это еще в девятнадцатом веке.
– Какой вы иногда бываете грубой, – сказал я. – Вы что, знали обо всем этом заранее?
– Не то чтобы знала, но не такая уж я тупица. Кроме того, пока вы ходили переодеваться, кто-то пригнал полный автобус вот этих слепых девушек. Они из какого-то благотворительного учреждения. Я спросила себя: для чего было специально ездить за ними, если можно набрать тысячи на окрестных улицах? Ответ напрашивался сам собой. Во-первых, поскольку они слепые уже давно, у них должны быть известные рабочие навыки. Во-вторых, все они девицы. Такая дедукция не представляла особых трудностей.
– Гм, – сказал я. – Это зависит от точки зрения. Мне бы это в голову не пришло. А что вы?..
– Ш-ш-ш! – сказала она.
В зале наступила тишина.
Поднялась высокая женщина, смуглая и моложавая, с видом весьма целеустремленным.
– Следует ли нам сделать вывод, – спросила она голосом, в котором звучала углеродистая сталь, – следует ли нам сделать вывод, что последний оратор выступает в защиту свободной любви? – И она села с устрашающей решимостью.
Доктор Ворлесс рассматривал ее, приглаживая волосы.
– Я думаю, задавшая этот вопрос должна знать, что я ни слова не сказал о любви, ни о свободной, ни о продажной или взаимной. Не соблаговолит ли она поставить вопрос яснее?
Женщина снова встала:
– Я думаю, оратор понял меня. Я спрашиваю, не предлагает ли он отменить закон о браке?
– Все законы, которые мы знали, отменены обстоятельствами. Создавать законы, соответствующие новым условиям, а также, если понадобится, навязывать их придется теперь нам самим.
– Есть еще закон Божий и закон благопристойности.
– Мадам, у Соломона было три сотни – или пять сотен? – жен, но Бог, видимо, не ставил ему это в вину. Мусульманин с тремя женами сохраняет полную респектабельность. Все зависит от местных обычаев. Позже мы сами решим, каковы будут наши законы касательно этого и всех прочих предметов, чтобы они были наиболее выгодными для нашего сообщества.
Наш комитет после дискуссии пришел к выводу, что, если мы хотим построить новый порядок вещей и не хотим впасть в варварство – а такая опасность существует, – мы должны иметь определенные обязательства со стороны тех, кто выразит желание присоединиться к нам.
Никто из нас не собирается восстанавливать образ жизни, который нами утрачен. Что мы предлагаем? Трудовую жизнь в наилучших условиях, какие мы можем создать, и счастье, которое придет в борьбе с трудностями. Взамен мы просим сотрудничества и плодотворной деятельности. Никто никого не принуждает. Выбирайте сами. Те, кому наше предложение не по душе, свободны идти куда угодно и основать сообщество отдельно на принципах, которые они предпочитают.
Последовал бессвязный спор, то и дело опускавшийся до частностей и гипотетических предположений, на которые пока не могло быть ответа. Но никто не пытался прекратить его. Чем дольше он продолжался, тем привычней становилась сама идея.
Мы с Джозеллой отправились к столу, где сестра Берр расположилась со своими орудиями пыток. Нам было сделано несколько уколов, после чего мы снова сели слушать, как спорят.
– Как вы думаете, – спросил я Джозеллу, – сколько из них решат присоединиться?
Она огляделась.
– Да почти все к утру, – сказала она.
Я усомнился. Слишком много слышалось возражений и вопросов. Джозелла сказала:
– Знаете, если бы вы были женщиной и вам предстояло перед сном подумать час-другой, выбрать ли детей и организацию, которая будет о вас заботиться, или верность принципам, которые скорее всего не дадут вам ни детей, ни мужчину-защитника, вы бы не испытывали таких сомнений.
– Не ожидал от вас такого цинизма.
– Если вы всерьез считаете это цинизмом, значит, вы сентиментальный пошляк. Я говорю о реальных женщинах, а не о куклах из фильмов и дамских журналов.
– О, – сказал я.
Некоторое время она размышляла, затем нахмурилась. Наконец она сказала:
– Хотела бы я знать, сколько им от нас нужно. Я люблю детей, но должен быть какой-то предел.
Дебаты беспорядочно продолжались примерно час, после чего постепенно затихли. Микаэль попросил, чтобы списки тех, кто решит присоединиться к сообществу, были у него в кабинете к десяти часам утра. Полковник потребовал, чтобы все, кто может водить грузовики, явились к нему в семь ноль-ноль. На этом собрание закончилось.
Мы с Джозеллой вышли из здания. Вечер был теплый. Прожекторный луч на башне вновь с надеждой пронизывал небеса. Мы нашли низенькую ограду и уселись на нее, глядя в темноту сада и слушая слабый шорох ветра в листве. Мы молча выкурили по сигарете. Затем я отшвырнул окурок и глубоко вздохнул.
– Джозелла, – сказал я.
– M-м? – отозвалась она рассеянно.
– Джозелла, – снова сказал я. – Э… насчет детей. Я бы… э… я был бы чертовски горд и счастлив, если бы они были вашими и моими.
Секунду она сидела неподвижно, не говоря ни слова. Затем она повернула ко мне лицо. Лунный свет блестел на ее каштановых волосах, но глаза оставались в тени. Я ждал, сердце мое билось сильно и немного болезненно. Она произнесла с удивительным спокойствием:
– Спасибо, милый Билл. Мне кажется, я тоже была бы горда и счастлива.
Я перевел дыхание. Сердце билось по-прежнему сильно, и, протянув руку к ее руке, я обнаружил, что пальцы у меня дрожат. У меня не было слов в эту минуту. Но у Джозеллы они были. Она сказала:
– Правда, теперь это не так просто.
Меня подбросило.
– Что вы имеете в виду? – спросил я.
Она раздумчиво проговорила:
– Мне кажется, я бы на месте этого комитета… – Она кивнула в сторону башни. – Я бы установила правило. Я бы разделила нас на группы. Я постановила бы, что каждый мужчина, который женится на зрячей девушке, обязан взять за себя еще и двух слепых девушек.
Я уставился в ее лицо, скрытое тенью.
– Вы шутите, – сказал я.
– Боюсь, что нет, Билл.
– Но послушайте…
– А вам не кажется, что примерно это они и имели в виду… когда выступали там, на собрании?
– Пожалуй, – согласился я. – Но одно дело, если такое правило установят они. И совсем другое…
Я проглотил слюну и сказал:
– Послушайте, вы с ума сошли. Это же противоестественно. То, что вы предлагаете…
Она подняла ладонь, чтобы остановить меня.
– Погодите, Билл, выслушайте меня. Я знаю, поначалу это звучит немного жутко, но никто с ума не сошел. Все это очень ясно… и очень непросто. Все это, – она обвела рукой вокруг, – что-то изменило во мне. Словно я вдруг все увидела по-другому. И мне кажется, те из нас, кого минула чаша сия, будут гораздо ближе друг к другу, гораздо больше зависеть друг от друга, будут больше… ну, больше походить на единое племя, чем когда-либо раньше.
Весь день, когда мы разъезжали по городу, я видела несчастных, обреченных людей. И все время я твердила себе: «Если бы не милость судьбы…» И затем я сказала себе: «Это чудо! Я не заслуживаю лучшей участи, нежели эти люди. Но произошло чудо. Я уцелела… и теперь я должна оправдать это». Я ощущаю себя как-то ближе к другим людям, чем прежде. Это ощущение заставило меня думать все время: чем я могу помочь хотя бы некоторым из них?
Понимаете, Билл, мы обязаны что-то сделать, чтобы оправдать это чудо. Я могла быть одной из этих слепых девушек; вы могли быть одним из этих несчастных слепых мужчин. Мы не способны сделать ничего большого. Но если мы возьмем на себя заботу хотя бы о немногих и дадим им хоть чуть-чуть счастья, мы расплатимся… уплатим крошечную долю своего долга. Вы понимаете меня, Билл, ведь правда?
Минуту или больше я обдумывал ее слова.
– По-моему, – сказал я, – это самый странный довод, какой я слыхал сегодня… и вообще в жизни. И все же…
– И все же это так, правда, Билл? Я знаю, что это так. Я попыталась поставить себя на место одной из этих слепых девушек, и я знаю. В нашей воле дать настоящую, полную жизнь, насколько это возможно, некоторым из них. Так что же, дадим мы ее им как долю нашей благодарности… или откажем им из-за внушенных нам предрассудков?
Некоторое время я молчал. Я ни секунды не сомневался, что Джозелла уверена в каждом своем слове. Я подумал о судьбах решительных женщин с подрывными идеями, таких, как Флоренс Найтингэл и Елизавета Фрай. Ничего с ними нельзя поделать… И так часто в конечном счете они оказывались правы.
– Ну хорошо, – сказал я. – Пусть будет так, раз вы считаете это нужным.
Мы все сидели на ограде, держась за руки, и глядели на испятнанные тенями деревья, но почти ничего не видели. По крайней мере я не видел. Затем в здании у нас за спиной кто-то завел патефон. Над пустынным двором зазвучал вальс Штрауса, полный светлой тоски по родине. На мгновение перед нами возникло видение большого зала: вихрь красок и луна вместо хрустальной люстры.
Джозелла соскользнула со стены. Раскинув руки и изгибаясь, легкая как пушинка, она танцевала в огромном круге лунного света. Потом она остановилась передо мной. Глаза ее сияли, и она протянула ко мне руки.
И мы танцевали на пороге неведомого будущего под эхо исчезнувшего прошлого.

Глава 8
Крушение планов

Я брел по незнакомому пустынному городу, где мрачно бил колокол и гробовой бестелесный голос вопил в пространстве: «Зверь на свободе! Берегитесь! Зверь на свободе!» Тут я проснулся и обнаружил, что колокол бьет наяву. Он гремел медным звоном так резко и тревожно, что секунду я не мог сообразить, где нахожусь. Затем, пока я все сидел, приходя в себя, послышались крики: «Пожар!» Я выскочил из постели и в чем был выбежал в коридор. Там пахло дымом, слышались торопливые шаги, хлопали двери. Больше всего шума доносилось справа, где бил колокол и кричали испуганные голоса, и я побежал туда. Лунные блики падали через высокие окна в конце коридора и разрежали сумрак, позволяя держаться подальше от стен, вдоль которых на ощупь двигались люди.
Я добежал до лестницы. Колокол гремел внизу в вестибюле. Я стал поспешно спускаться сквозь дым, становившийся все гуще. На последних ступеньках я споткнулся и упал. Сумрак вдруг обратился в кромешную тьму, в этой тьме вспыхнула туча искр, и все кончилось…
Сначала была боль в голове. Затем, когда я открыл глаза, был яркий блеск. Он ослепил меня, словно прожектор, но, когда я попробовал поднять веки снова, на этот раз осторожно, оказалось, что передо мной всего-навсего обыкновенное окно, да притом еще грязное. Я знал, что лежу на кровати, но я не стал подниматься: в голове стучал яростный поршень, предупреждавший малейшие попытки пошевелиться. Поэтому я продолжал тихо лежать и глядеть в потолок до тех пор, пока не обнаружил, что руки у меня связаны.
Это сразу вывело меня из летаргии, несмотря на грохот в голове. Я увидел, что связан со знанием дела. Не настолько крепко, чтобы было больно, однако вполне прочно. Несколько витков электрического шнура на запястьях и сложный узел внизу, так, чтобы нельзя было дотянуться зубами. Я выругался и стал осматриваться. Комната была невелика, и, кроме кровати, на которой я лежал, в ней ничего не было.
– Эй! – крикнул я. – Есть здесь кто-нибудь?
Через минуту снаружи послышались шаркающие шаги. Дверь приоткрылась, и в комнату просунулась маленькая голова в шерстяном колпаке. Под головой болтался галстук, похожий на веревку. Лицо казалось темным от небритой щетины. Глаза были устремлены в мою сторону, но не на меня.
– Здорово, хрен, – сказала голова довольно дружелюбно. – Что, очухался? Потерпи немного, я сейчас принесу тебе хлебнуть горячего. – И голова скрылась.
Предложение потерпеть было совершенно лишним, но ждать пришлось недолго. Через несколько минут он вернулся, неся бидон с проволочной ручкой.
– Ты где? – спросил он.
– Прямо перед тобой, на кровати, – ответил я.
Он осторожно двинулся вперед, вытянув левую руку, нащупал спинку кровати, затем обошел кровать и протянул мне бидон.
– Получай, приятель. Вкус у него не так чтобы очень, потому как старина Чарли плеснул туда немного рома, но я думаю, ты не будешь в обиде.
Я принял бидон, зажав его довольно неловко между связанными руками. В бидоне оказался чай, крепкий и сладкий, с изрядным количеством рома. Возможно, вкус у этого чая действительно был несколько странный, но он подействовал на меня как эликсир жизни.
– Спасибо, – сказал я. – Ты прямо чудодей. Меня зовут Билл.
Его, как оказалось, звали Элф.
– Ну, выкладывай, Элф, – сказал я. – Что здесь происходит?
Он присел на край кровати и протянул мне пачку сигарет и спички. Я взял, прикурил для него, закурил сам и вернул ему коробок.
– Вот какое дело, друг, – сказал он. – Ты, поди, знаешь, что вчера утром возле университета был небольшой шум. Может, ты был там?
Я сказал, что все видел.
– Ну так вот, после этого дела Коукер – это тот самый парень, который вел переговоры, – он вроде как бы обозлился. «Ладно, – говорит он этак злобно. – Эти гады у нас попляшут. Я все выложил им честно и благородно. А теперь они получат сполна». Да, а надо тебе сказать, что мы еще раньше встретили пару ребят и одну бабенку, которые тоже зрячие. Они все это и устроили. Он парень что надо, этот Коукер!
– Ты хочешь сказать… Он все это подстроил? Никакого пожара не было? – спросил я.
– Пожар! Да какой там пожар? Они вот что сделали: натянули проволоку, зажгли в зале кучу бумаги и щепок и принялись бить в колокол. Мы посчитали, что зрячие выскочат первыми, потому что немного света от луны все-таки было. Так оно и получилось. Коукер и еще один парень брали в работу тех, кто спотыкался о проволоку, и передавали нам, а уж мы относили на грузовик. Просто, как поцелуй ручку.
– M-м, – произнес я горестно. – Действительно, он парень не промах, этот ваш Коукер. И много нас, дураков, попалось в эту ловушку?
– Да пару дюжин мы, наверное, взяли… правда, потом оказалось, что пять или шесть из них слепые. Когда в грузовике не осталось больше места, мы укатили и оставили остальных разбираться что к чему.
Как бы ни относился к нам Коукер, было очевидно, что Элф враждебных чувств к нам не испытывал. Кажется, он смотрел на все это дело как на спорт. Я мысленно снял перед Элфом шляпу. Я-то отлично сознавал, что в его положении я не был бы способен смотреть на что бы то ни было как на спорт. Я допил чай и получил от него вторую сигарету.
– А что будет дальше? – спросил я.
– Коукер хочет разделить всех нас на команды и придать каждой команде одного из ваших. Вы будете смотреть, где что можно взять, вроде бы глазами будете для нас. Ваше дело помочь нам продержаться, пока кто-нибудь не придет и не управится с этой погибелью.
– Понятно, – сказал я.
Он настороженно повернул ко мне лицо. Нет, в чуткости отказать ему было нельзя. Он уловил в моем тоне больше, чем я хотел выразить.
– Ты думаешь, это надолго? – спросил он.
– Не знаю. Что говорит Коукер?
Коукер, по-видимому, не затруднялся частностями. Впрочем, у Элфа было свое мнение.
– Если ты спросишь меня, так, по-моему, никто нас спасать не придет. Если бы было кому, то давно бы уже пришли. Другое дело, будь мы в каком-нибудь маленьком городишке или в деревне. А тут Лондон! Ясно, что сюда пришли бы раньше, чем в какое другое место. Нет, на мой взгляд, они еще не пришли, и значит это, что они никогда не придут. Потому что, провалиться мне, кто же мог подумать, что случится такое?
Я ничего не сказал. Не такой был Элф человек, чтобы утешаться легковесными ободрениями.
– А ты, я смотрю, тоже так думаешь? – спросил он, помолчав.
– Да, дела обстоят неважно, – признался я. – Но есть еще шанс, видишь ли… люди откуда-нибудь из-за границы…
Он покачал головой:
– Они бы уже были здесь. Они бы уже разъезжали по улицам с громкоговорителями и объясняли нам, что нужно делать. Нет, приятель, мы влипли: никто никуда не придет. Это уж точно.
Некоторое время мы молчали, затем он сказал:
– А знаешь, неплохо мы все-таки пожили.
Мы немного поговорили о том, как пожил он. Он работал во многих местах и всюду, по-видимому, обделывал кое-какие тайные делишки. Он подвел итог:
– Так или иначе, мне жилось неплохо. А ты чем промышлял?
Я рассказал. Это не произвело на него впечатления.
– Триффиды, ха! Гнусные твари. Какие-то они, можно сказать, ненастоящие, что ли.
Больше о триффидах не было сказано ни слова.
Элф вышел, оставив меня с моими мыслями и с пачкой своих сигарет. Я продумал ситуацию, и она мне не нравилась. Мне хотелось знать, как ее восприняли другие. Особенно меня интересовало мнение Джозеллы.
Я встал с кровати и подошел к окну. Вид из окна был жалкий. Внутренний двор-колодец с гладкими стенами, выложенными белыми изразцами, подо мной четыре этажа и застекленный люк внизу. Сделать тут можно было немного.
Элф повернул за собой ключ, но на всякий случай я попробовал дверь. Комната не вселяла в меня никаких надежд. Она выглядела как номер третьесортной гостиницы, только из нее было вынесено все, кроме кровати.
Я вернулся на кровать и предался размышлениям. Вероятно, я смог бы одолеть Элфа даже со связанными руками – при условии, что у него нет ножа. Но он скорее всего имел нож, и это было бы неприятно. Вряд ли слепой станет угрожать ножом; чтобы справиться со мной, он пустит нож в ход без предупреждения. Затем, как узнать, с кем я еще столкнусь, пока буду искать выход на улицу? Более того, я не желал причинять Элфу никакого вреда. Самым благоразумным представлялось ждать удобного случая: такой случай обязательно должен выпасть на долю зрячего среди слепых.
Часом позже Элф вернулся, неся тарелку с едой, ложку и опять бидон с чаем.
– Вроде бы и грубо с нашей стороны, – извинился он, – но вилки и ножи давать тебе не велено, так что обойдись так.
Энергично работая ложкой, я спросил Элфа о других пленниках. Он знал очень немного и совсем не знал имен, но я выяснил, что среди них есть женщины. Затем я остался один на несколько часов, в течение которых изо всех сил старался заснуть и избавиться от головной боли.
Когда Элф появился снова с едой и неизбежным чаем, его сопровождал человек, которого он назвал Коукером. Коукер выглядел более усталым, чем вчера у ворот университета. Под мышкой у него была кипа бумаг. Он окинул меня изучающим взглядом.
– Вам известно, чего от вас хотят? – спросил он.
– Более или менее. Элф рассказал мне.
– Тогда ладно. – Он бросил бумаги на кровать, взял одну сверху и развернул ее. Это оказался план Большого Лондона. Он указал на район, жирно обведенный синим карандашом, включающий часть Хэмпстеда и Суисс-коттедж.
– Вот ваше место, – сказал он. – Ваша команда работает внутри этого района и нигде больше. Нельзя допустить, чтобы все группы охотились за одной и той же добычей. Ваше дело искать продовольствие в этом районе и снабжать свою команду продовольствием и всем остальным, что понадобится. Дошло?
– А иначе? – спросил я, глядя на него.
– А иначе они останутся голодными. И если они будут голодными, вам придется плохо. Некоторые из парней – настоящее зверье, и никто из нас не занимается этим для развлечения. Поэтому будьте осторожны. Завтра утром мы отвезем туда вас и вашу группу на грузовиках, после чего вашим делом будет помочь им продержаться, пока не придет кто-нибудь, чтобы привести все в порядок.
– А если никто не придет? – спросил я.
– Кто-нибудь должен прийти, – сказал он угрюмо. – Одним словом, действуйте и смотрите не забирайтесь в чужие районы.
Он повернулся, чтобы идти, но я остановил его.
– Мисс Плэйтон находится у вас? – спросил я.
– Имен я не знаю, – сказал он.
– Блондинка, примерно метр шестьдесят пять – шестьдесят семь, серо-голубые глаза, – настаивал я.
– Девушка примерно такого роста есть, и она блондинка. Но я не заглядывал ей в глаза. У меня есть дела поважнее, – сказал он и вышел.
Я нагнулся над картой. Я не был в восторге от своего района. Конечно, это был пригород с чистым целебным воздухом. Но в данных обстоятельствах я бы предпочел расположение каких-нибудь доков или пакгаузов. Сомнительно было, чтобы в назначенном мне районе нашлись более или менее крупные товарные склады. Однако «приз не может достаться всем сразу», как, несомненно, сказал бы Элф, и, кроме того, я не собирался оставаться там дольше, чем необходимо.
Когда Элф пришел снова, я спросил его, не передаст ли он Джозелле записку. Он покачал головой:
– Прости, друг. Не велено.
Я обещал ему, что ничего плохого в записке не будет, но он остался неколебим. Я не мог винить его за это. У него не было причин доверять мне, и он не мог прочесть записку, чтобы убедиться, так ли она безобидна, как я обещал. И вообще у меня не было ни бумаги, ни карандаша, и я оставил эту мысль. Все же мне удалось убедить его дать ей знать, что я нахожусь здесь, и выяснить, в какой район ее посылают. Ему ужасно не хотелось делать этого, но он был вынужден согласиться, что, если порядок будет когда-либо восстановлен, мне будет легче найти ее, зная, откуда начинать поиски.
Затем я остался на некоторое время наедине со своими мыслями.
Беда была в том, что я с чудовищной ясностью видел правоту обеих сторон. Я знал, что здравый смысл и дальновидность на стороне Микаэля Бидли и его группы. Если бы они отправились в путь, мы с Джозеллой, несомненно, поехали бы с ними и работали бы с ними, и тем не менее я чувствовал, что сердце у меня было бы не на месте. Никто бы не смог убедить меня, что уже ничем нельзя помочь тонущему кораблю, не смог бы меня заверить, что я сделал выбор не по расчету. Если действительно не было возможности организованного спасения, тогда их предложение спасти то, что еще можно, было самым разумным. Но, к сожалению, человеческой натурой движет отнюдь не только разум. Я противопоставил себя прочным, укоренившимся традициям и предрассудкам, о которых говорил старый профессор. И он был совершенно прав относительно того, как трудно принять новые принципы. Если бы, например, пришло откуда-нибудь чудесное спасение, каким мерзавцем я ощутил бы себя из-за того, что удрал; как бы я презирал себя и остальных за то, что мы не остались здесь, в Лондоне, помогать до конца, каковы бы ни были наши соображения…
Но с другой стороны, если бы помощь не пришла, как бы я обвинял себя за бессмысленную трату времени и усилий, когда другие люди, более крепкие духом, трудились над спасением всего, что еще можно было спасти.
Я знал, что должен решиться раз и навсегда. Но я не мог.
Не было никакой возможности узнать, что избрала Джозелла. Она ничего мне не передавала. Но вечером в комнату просунул голову Элф. Он был краток.
– Вестминстер, – сказал он. – Ну и ну! Да разве найдешь какую-нибудь жратву в парламенте?

На следующее утро Элф разбудил меня рано. Его сопровождал громадный детина с бегающими глазками, назойливо выставлявший напоказ мясницкий нож. Элф подошел ко мне, бросил на кровать охапку одежды. Детина закрыл дверь и привалился к косяку, следя за мной хитрым взглядом и поигрывая ножом.
– Давай лапы, приятель, – сказал Элф.
Я протянул ему руки. Он ощупал проволоку у меня на запястье и перекусил ее кусачками.
– А теперь, друг, напяливай на себя это барахло, – сказал он, отступая.
Я оделся. Детина с ножом следил за каждым моим движением, как ястреб. Когда я застегнул последнюю пуговицу, Элф достал наручники.
– Ничего страшного, – заметил он.
Я медлил. Детина отвалился от косяка и выставил нож перед собой. Для него, очевидно, наступил самый интересный момент. Я решил, что сейчас, пожалуй, не время предпринимать отчаянные попытки, и снова протянул руки. Элф ощупал их и замкнул наручники на запястьях. Затем он вышел и принес мне завтрак.
Еще через два часа снова явился детина, по-прежнему держа нож напоказ. Он махнул им в сторону двери.
– Давай, – сказал он. Это было единственное слово, которое он произнес.
Он шел за мной по пятам, и я всей спиной ощущал острие ножа. Мы спустились вниз на несколько этажей и пересекли вестибюль. На улице ждали два нагруженных грузовика. У заднего борта одного стоял Коукер с двумя своими людьми. Он поманил меня. Не говоря ни слова, он продел у меня между руками цепь. На концах цепи было по ремню. Один ремень был уже обмотан вокруг запястья дородного слепого мужчины; другой он прикрепил к запястью такого же угрюмого типа, так что я оказался между ними. Они ничем не желали рисковать.
– На вашем месте я бы не стал откалывать никаких номеров, – посоветовал мне Коукер. – Будьте с ними хороши, и они будут хороши с вами.
Мы втроем неловко вскарабкались через задний борт, и оба грузовика тронулись в путь.
Мы остановились где-то неподалеку от Суисс-коттеджа и выгрузились. Человек двадцать, бесцельно бродивших вдоль водосточных канав, при шуме моторов разом, словно части единого механизма, повернулись в нашу сторону с выражением недоверия на лицах, а затем начали медленно приближаться к нам, окликая нас на ходу. Шоферы заорали нам, чтобы мы посторонились. Грузовики дали задний ход, развернулись и с грохотом умчались. Люди, двигавшиеся к нам, остановились. Кто-то из них закричал вслед грузовикам, остальные безнадежно и молча повернулись и побрели прочь. Метрах в пятидесяти женщина забилась в истерике и стала колотиться головой о стену. Я почувствовал дурноту.
Я повернулся к своей команде.
– Ну, – сказал я, – что вам нужно прежде всего?
– Квартиру, – сказал один. – Нам нужно место, где спать.
Я подумал, что это самое меньшее, что я должен для них сделать. Я не мог вот так просто улизнуть и бросить их посередине улицы. Раз уж дело зашло так далеко, я должен был найти для них какой-то центр, что-то вроде штаба, и помочь им устроиться. Требовалось место, где можно было бы складывать добычу, питаться и держаться всем вместе. Я пересчитал их. В команде оказалось пятьдесят два человека, из них четырнадцать женщин. Лучше всего подошла бы гостиница. Это решило бы вопрос с кроватями и постельными принадлежностями.
Мы выбрали один из прославленных меблированных домов, викторианское здание с плоской крышей. Здесь было гораздо больше удобств, чем необходимо.
Бог знает, что случилось с большинством жильцов, но в одном из холлов мы наткнулись на старика, пожилую женщину (она оказалась хозяйкой), средних лет мужчину и трех девушек. Они сгрудились там, дрожащие и перепуганные. У хозяйки достало присутствия духа протестовать против нашего вторжения. Она изрекла несколько очень громких угроз, но даже лед свирепых манер, свойственных хозяйкам меблированных домов, был до жалости тонок. Немного пошумел и старик, пытавшийся поддержать ее. Остальные сидели тихо, они только нервно прислушивались, обратив лица в нашу сторону.
Я объяснил, что мы въезжаем в дом. Если им это не нравится, они могут уйти. Если же они предпочитают остаться и делить все поровну, мы возражать не будем. Им это не понравилось. Было ясно, что где-то в доме спрятан запас провизии, который делить с нами они не желают. Только когда до них дошло, что мы намерены создать еще большие запасы, их отношение к нам смягчилось, и они приготовились извлечь из этого все выгоды.

Я решил, что останусь на день-другой, пока не устрою команду. Я догадывался, что Джозелла поступит со своей командой так же. Хитроумный человек этот Коукер: трюк назывался «подержите младенца». Просят минуточку подержать младенца и удирают. Когда все наладится, я улизну и найду ее.
Два дня мы работали систематически, обчищая самые крупные магазины – большей частью однотипные лавки какой-то одной фирмы, в общем, не очень богатые. Почти повсюду до нас побывали другие. Витрины были в ужасном состоянии. Стекла были выбиты. На полу валялись вскрытые банки и разорванные пакеты, их содержимое липкой вонючей массой перемешалось с осколками стекла. Но повреждения, как правило, были невелики, и мы находили в лавках и на задних дворах нетронутые ящики.
Слепым было неимоверно трудно поднимать и вытаскивать эти тяжелые ящики на улицу и грузить их на ручные тележки. А ведь надо было еще доставить добычу домой и перенести в кладовые. Но практика уже начала давать им некоторые навыки.
Хуже всего было то, что мне нельзя было ни на минуту оставить их. Они были не в состоянии сделать почти ничего без моего руководства. Мы могли бы организовать хоть дюжину рабочих партий, но использовать одновременно нельзя было даже две. В доме, когда я уходил с партией фуражиров, работы тоже приостанавливались. Мало того, им приходилось сидеть сложа руки, пока я тратил время на поиски и исследование новых источников добычи. Двое зрячих могли бы наработать вдвое и втрое больше, нежели вся моя команда.
С того момента, когда мы принялись за дело, у меня не было ни одной свободной минуты. Днем я думал только о работе и к вечеру уставал так, что засыпал мгновенно, едва ложился. Время от времени я говорил себе: «Завтра к вечеру я уже полностью обеспечу их всем необходимым, хотя бы на некоторое время. Тогда я смоюсь и пойду искать Джозеллу».
Звучало это прекрасно, но каждый день это было новое завтра, и с каждым днем мне становилось труднее. Некоторые начали понемногу обучаться, но по-прежнему практически ничто, начиная с работы на улицах и кончая открыванием банок консервов, не могло производиться без моего участия. Мне даже казалось, что с каждым днем я становлюсь все более незаменимым.
И они не были ни в чем виноваты. В этом заключалась главная трудность. Некоторые старались изо всех сил, и я просто не мог предать их и плюнуть на их судьбу. Десять раз на день я проклинал Коукера за то, что он поставил меня перед такой проблемой, но это не помогало мне разрешить ее. Я только спрашивал себя, чем все это может кончиться…
Первый намек на ответ (хотя я не подозревал тогда, что это намек) появился на четвертое или пятое утро, как раз перед тем, как мы собрались выйти на добычу. Женский голос крикнул нам с лестницы, что на ее этаже двое больных, тяжело больных, по ее мнению.
Обоим моим волкодавам это не понравилось.
– Послушайте, – сказал я им. – Я сыт по горло этой цепью и наручниками. Мы бы прекрасно обошлись без них.
– И вы бы сейчас же удрали к своим? – сказал кто-то.
– Не обольщайтесь, – сказал я. – Мне ничего не стоит прикончить эту пару горилл-любителей в любое время дня и ночи. Я не сделал этого просто потому, что ничего против них не имею. Но меня начинает раздражать эта пара тупоголовых идиотов…
– Эй, послушай… – возразил один из волкодавов.
– И, – продолжал я, – если они не дадут мне взглянуть на заболевших, пусть ждут своего конца с минуты на минуту.
Мои волкодавы вняли гласу разума, но в комнате больных они изо всех сил, насколько позволяла цепь, старались держаться позади. Заболели двое мужчин – один средних лет, другой совсем молодой. У обоих был жар, оба жаловались на острую боль в животе. В те времена я мало понимал в таких вещах, но не надо было понимать много, чтобы ощутить сильное беспокойство. Придумать я ничего не мог, только велел перенести их в пустующий дом рядом и попросил одну из женщин по возможности ухаживать за ними.
Это было начало перемен. Следующее событие, совсем в ином роде, случилось примерно в полдень.
К тому времени мы уже основательно очистили большинство продуктовых магазинов вблизи от дома, и я решил несколько расширить сферу действий. Я вспомнил, что в полумиле к северу находится еще одна улица с магазинами, и повел команду туда. Магазин мы нашли, но нашли и кое-что другое.
Свернув за угол, я сразу остановился. Перед бакалейной лавкой толпилась группа мужчин: они выносили из дверей ящики и грузили их на грузовик. Работали они совершенно так же, как мы. В моей группе было человек двадцать. Я остановил их и стал раздумывать, как быть дальше. Я склонялся к мысли отступить, чтобы избежать возможного столкновения, и отправиться поискать свободное поле деятельности где-нибудь в другом месте: не было смысла вступать в конфликт, когда вокруг по различным магазинам разбросано так много добра. Но принять решение я не успел. Пока я колебался, из лавки уверенным шагом вышел рыжеволосый молодой человек. Не могло быть сомнения в том, что он зрячий: через секунду он увидел нас.
Он повел себя очень решительно. Он быстро сунул руку в карман. В следующее мгновение пуля щелкнула в стену у меня за спиной.
Последовала живая картина. Люди его и моей группы замерли, обратив друг на друга невидящие глаза, силясь понять, что происходит. Затем он выстрелил снова. Думаю, он целился в меня, но пуля попала в моего стража слева. Тот хрюкнул как бы в удивлении и со вздохом сложился пополам. Я нырнул за угол, волоча за собой второго волкодава.
– Живо! – сказал я. – Давай ключи от наручников. Пока я скован, я ничего не могу сделать.
Он только понимающе осклабился. Он был человек одной идеи.
– Ха, – сказал он. – Это ты брось. Меня не проведешь.
– О боже, шут гороховый… – проговорил я, натягивая цепь и подтаскивая к себе труп волкодава номер один, чтобы укрыться за ним.
Этот дурак пустился в спор. Бог знает, каким коварством наделила меня его тупость. Цепь провисла достаточно, чтобы я мог поднять обе руки. Я так и сделал и трахнул его обеими руками с такой силой, что голова его с треском ударилась о стену. На этом спор прервался. Я нашел ключ у него в боковом кармане.
– Слушайте, – сказал я остальным. – Повернитесь все кругом и идите прямо. Не отделяйтесь друг от друга, иначе пропадете. Ну, идите, не задерживайтесь.
Я отомкнул наручники на одном запястье, освободился от цепи и перебрался через стену в чей-то сад. Там я присел на корточки и освободил второе запястье. Затем я перешел через сад и осторожно заглянул через дальний угол ограды. Молодой человек с пистолетом не бросился за нами, как я ожидал. Он все еще был со своей группой и давал ей какие-то указания. Тогда я сообразил, что спешить ему было некуда. Раз мы не отстреливались, он понял, что мы не вооружены, а уйти отсюда быстро мы не в состоянии.
Покончив со своими директивами, он уверенно вышел на дорогу, откуда была видна моя удаляющаяся команда, и направился за нею следом. На углу он остановился взглянуть на распростертые тела моих стражей. Вероятно, цепь внушила ему, что один из них и был глазами нашей группы, потому что он снова сунул пистолет в карман и вразвалку пошел за остальными.
Этого я не ожидал, и мне потребовалась минута, чтобы понять его замысел. Затем я сообразил, что самым выгодным для него было бы проводить нашу группу до дома и поглядеть, какую добычу там можно захватить. Мне оставалось признать, что либо он быстрее меня осваивается в неожиданных положениях, либо в отличие от меня он заранее продумал возможности, какие могут возникнуть. Я был рад, что велел своей команде идти прямо, никуда не сворачивая. Очень возможно, что они вскоре утомятся, но я знал, что найти самостоятельно обратную дорогу домой и привести туда этого молодого человека тогда уже никто из них не сможет. Пока они будут держаться вместе, собрать их не составит труда. Насущной же проблемой был человек, который имел пистолет и без размышлений пускал его в ход.
В некоторых местах земного шара можно было бы раздобыть подходящее оружие в первом попавшемся доме. Но не в Хэмпстеде; к сожалению, это был весьма респектабельный пригород. Вероятно, где-нибудь и оказалось бы спортивное ружье, но мне пришлось бы долго искать его. Единственное, что я мог придумать, – это не терять молодого человека из виду и надеяться, что счастливая случайность даст мне возможность с ним разделаться. Я отломал у дерева сук, снова перелез через стену и побрел, постукивая по краю тротуара, в надежде на то, что меня теперь нельзя отличить от сотен слепых, бредущих вдоль улиц таким же образом.
Дорога здесь была прямая. Рыжеволосый молодой человек был метрах в пятидесяти впереди меня, а моя команда – еще дальше, метров на пятьдесят дальше. Так мы прошли около полумили. К счастью, никто из моей группы не свернул в переулок, который вел домой. Я еще спрашивал себя, сколько пройдет времени, прежде чем они решат, что прошли достаточно, когда случилось неожиданное: один из моих застонал вдруг и согнулся, прижимая руку к животу. Затем он осел на мостовую и повалился, корчась от боли. Остальные продолжали идти. Должно быть, они слышали стоны, но не догадались, что он – один из них.
Молодой человек посмотрел на упавшего, потом сошел с тротуара и приблизился к скорчившемуся телу. Он остановился в нескольких шагах от него. Вероятно, с четверть минуты он стоял так, настороженно глядя на упавшего сверху вниз. Затем медленно, но совершенно хладнокровно он вытащил из кармана пистолет и выстрелил ему в голову.
При звуке выстрела группа впереди остановилась. Я тоже. Молодой человек больше не пытался преследовать их – было очевидно, что он сразу потерял к ним всякий интерес. Он повернулся кругом и пошел обратно посередине улицы. Я вспомнил свою роль и снова двинулся вперед ему навстречу, постукивая палкой по краю тротуара. Он даже не взглянул на меня, но я-то хорошо видел его лицо: напряженное, с плотно сжатыми челюстями… Я еще некоторое время стучал палкой, пока он не остался далеко позади, а затем поспешил к своим. Напуганные выстрелом, они спорили, идти им дальше или нет.
Я прервал их, сообщив, что больше не обременен своими тупыми волкодавами и что отныне мы будем действовать по-другому. Я достану грузовик и минут через десять вернусь, чтобы отвезти их домой.
Встреча с организованной группой соперников прибавила мне забот, однако наше убежище мы нашли по возвращении нетронутым. Единственной новостью, которая ожидала меня, было то, что еще двое мужчин и одна женщина слегли с острой резью в животе и их перенесли в соседний дом.
Мы приняли все возможные меры к обороне на случай нашествия мародеров в мое отсутствие. Затем я взял новую группу, и мы отправились на грузовике – на этот раз в другом направлении.
Я вспомнил, что, когда в свое время мне приходилось бывать в Хэмпстеде, я чаще всего сходил с автобуса на последней остановке и там была масса небольших лавочек и магазинов. С помощью карты я нашел этот район довольно легко, и не только нашел, но и обнаружил, что каким-то чудом он почти не пострадал. Если не считать трех-четырех разбитых витрин, он выглядел так, словно здесь все закрыто просто на уик-энд.
Но была и разница. Например, никогда раньше, ни в будни, ни по воскресеньям, здесь не царила такая тишина. И на улице лежало несколько трупов. К трупам я уже притерпелся достаточно, чтобы не обращать на них особого внимания. Я даже удивился, что их так мало, и решил, что большинство жителей забились в какие-нибудь убежища от страха или когда начали слабеть от голода. Отчасти из-за этого мне не захотелось заходить в жилые дома.
Я остановился перед продовольственным магазином и несколько секунд прислушивался. Тишина опустилась на нас, как одеяло. Не было слышно постукивания палок, не было видно бредущих фигур. Не было заметно никакого движения.
– О’кей, – сказал я. – Вылезай, ребята.
Запертую дверь магазина отворили без труда. Внутри были аккуратные ряды кадушек с маслом, сыров, окороков, ящиков с сахаром и всего прочего. Я поставил группу на работу. К тому времени они уже приобрели кое-какие навыки и действовали более уверенно. Я мог оставить их и отойти, чтобы обследовать кладовые магазина и подвал.
Я был в подвале, исследовал хранившиеся там ящики, когда где-то послышались шаги. И сейчас же загремели каблуки по полу надо мной. Один человек провалился вниз головой в открытый люк. Упав, он больше не двинулся и не издал ни звука. Я решил, что наверху идет схватка с какой-нибудь соперничающей шайкой. Я перешагнул через тело упавшего и с поднятой рукой, чтобы защитить голову, стал осторожно подниматься по трапу.
Прежде всего я увидел в неприятной близости от своего лица многочисленные шаркающие башмаки. Они пятились к люку. Я быстро выскочил и откатился в сторону, пока они не раздавили меня. И едва я поднялся на ноги, как вдребезги разлетелась витрина. Снаружи вместе с нею ввалились три человека. Длинная зеленая плеть хлестнула им вслед и настигла одного, когда он уже лежал на полу. Остальные двое вскочили и, скользя среди разбросанных банок и пакетов, навалились на столпившихся, стремясь убраться подальше от окна. Под их нажимом еще двое оступились и рухнули в открытый люк.
Достаточно было одного взгляда на эту зеленую плеть, чтобы понять, что произошло. За последние дни я совершенно забыл о триффидах. Я вскарабкался на ящик и посмотрел в окно через головы людей. Я увидел трех триффидов: одного посередине улицы и двух ближе, на тротуаре. Четыре человека неподвижно лежали на земле. Теперь стало понятно, почему здесь нетронуты магазины и почему в этом районе не видно ни души. Я проклял себя за то, что не пригляделся к трупам на дороге. Если бы я увидел след жала, я бы знал, чего ожидать.
– Стойте смирно! – закричал я. – Не двигайтесь!
Я спрыгнул с ящика, столкнул людей, стоявших на откинутой крышке люка, и захлопнул люк.
– Позади вас дверь, – сказал я им. – Только без паники.
Первые двое вышли без паники. Затем триффид ударил свистнувшим жалом через разбитую витрину. Кто-то упал с диким криком. Остальные рванулись, едва не опрокинув меня. В дверях началась давка. Прежде чем мы прошли, позади дважды свистнули удары. В задней комнате я огляделся отдуваясь. Нас было семеро.
– Стойте смирно, – сказал я. – Здесь мы в безопасности.
Я вернулся к двери. Внутренняя половина магазина была вне пределов досягаемости для триффидов – пока они оставались снаружи. Мне удалось добраться до люка и снова откинуть крышку. Из подвала вылезли двое мужчин, упавших туда после того, как я выскочил наружу. Один придерживал сломанную руку, другой был в синяках и царапинах и ругался.
Задняя комната выходила в небольшой дворик. В кирпичной стене дворика была калитка, но я стал осторожен. Вместо того чтобы направиться к калитке, я забрался на крышу флигеля и осмотрелся. Калитка открывалась в узкую аллею, которая проходила по всей длине квартала. Аллея была пуста. Но на другой ее стороне, за стеной, огораживавшей, вероятно, частные сады, я различил среди кустарников неподвижные верхушки двух триффидов. Может быть, это было еще не все. Стена на той стороне была ниже, и их высота позволяла им бить жалами через аллею. Я объяснил своим людям положение.
– Проклятые уроды, – сказал один. – Всегда ненавидел этих тварей.
Я снова осмотрелся. Здание через одно от нас оказалось автопрокатной конторой, там стояли наготове три легковые машины. Было нелегко добраться туда через две отделявшие нас стены, особенно с человеком, у которого была сломана рука, но нам это удалось. Кое-как мне удалось втиснуть всех в большой «даймлер». Едва все уселись, я открыл ворота на улицу и побежал назад к машине.
Триффиды немедленно заинтересовались. Их зловещая чувствительность к звукам подсказывала им, что здесь что-то происходит. Когда мы тронулись в путь, два уже поджидали нас у ворот. Их жала хлестнули нам навстречу и без вреда шлепнулись в закрытые окна. Я круто свернул, сбил одного и переехал через него. Минуту спустя мы были уже далеко и мчались на поиски другого, более безопасного места.

Этот вечер был для меня самым скверным со дня катастрофы. Освобожденный от своих стражей, я выбрал себе небольшую комнату, где мог побыть в одиночестве. На каминной полке я установил в ряд шесть свечей и долго сидел в кресле, обдумывая положение. Вернувшись домой, мы узнали, что один из первых заболевших умер; другой был, несомненно, при смерти; заболели еще четверо. К концу ужина заболели еще двое. Что это была за болезнь, я понятия не имел. При отсутствии санитарных условий и вообще при теперешнем положении это могло быть все что угодно. Я подумал о тифе, но у меня было смутное впечатление, что у тифа должен быть более длительный инкубационный период. Да и то сказать, если бы я и знал – какая разница? Достаточно того, что болезнь эта очень скверная, раз рыжеволосый молодой человек пустил в ход пистолет и отказался от преследования нашей группы.
Похоже было на то, что я с самого начала оказывал своей команде сомнительную услугу. Мне удалось помочь им продержаться, в то время как, с одной стороны, им угрожала соперничающая шайка, а с другой – из пригорода надвигались триффиды. Теперь появилась еще эта болезнь. Чего же я достиг в конце концов? Отодвинул на какое-то время голодную смерть, только и всего.
Я не знал, что делать дальше. И, кроме того, меня мучила мысль о Джозелле. То же самое, а может быть, нечто похуже могло твориться и в ее районе…
Я обнаружил, что снова думаю о Микаэле Бидли и его группе. Еще раньше я знал, что на их стороне логика, а теперь я начинал думать, что на их стороне и истинная гуманность. Они исходили из того, что невозможно спасти кого-нибудь, кроме очень немногих. Внушать же остальным беспочвенные надежды – это по меньшей мере жестоко.
Кроме того, были еще мы сами. Если в чем-либо вообще есть какая-нибудь цель, то для чего мы выжили? Не для того же, чтобы попусту растратить себя в безнадежных усилиях?..
Я решил, что завтра же отправлюсь на поиски Джозеллы и мы вместе разрешим все сомнения.
Щеколда двери звякнула. Дверь медленно приоткрылась.
– Кто там? – спросил я.
– О, вы здесь… – сказал девичий голос.
Она вошла и притворила за собой дверь.
– Что вам угодно? – спросил я.
Она была высокая и тонкая. Меньше двадцати, подумал я. У нее были слегка вьющиеся волосы. Каштановые волосы. Она была тихая, но не из тех, кого не замечают: так уж она была устроена и сложена. Золотисто-коричневые глаза ее смотрели поверх меня, а то бы я подумал, что она меня рассматривает.
Она ответила не сразу. Была в ней какая-то неуверенность, которая очень не шла ей. Я ждал, пока она заговорит. У меня почему-то комок подкатил к горлу. Понимаете, она была молода, и она была прекрасна. Вся жизнь должна была лежать перед нею: возможно, чудесная жизнь. Всегда есть что-то немного печальное в молодости и красоте при любых обстоятельствах, не правда ли?..
– Вы собираетесь уходить? – сказала она. Это был наполовину вопрос, наполовину утверждение тихим, чуть нетвердым голосом.
– Я этого не говорил, – возразил я.
– Да, – согласилась она. – Но это говорят другие… И ведь это правда?
Я ничего не сказал. Она продолжала:
– Так нельзя. Вам нельзя бросать их. Вы им нужны.
– Мне здесь нечего делать, – сказал я. – Все надежды напрасны.
– А вдруг окажется, что не напрасны?
– Этого не может быть… не сейчас. Мы бы уже знали.
– Но если они все-таки оправдаются? А вы все бросили и ушли?..
– Вы полагаете, я не думал об этом? Мне здесь нечего делать, говорю я вам. Я был чем-то вроде наркотика, который впрыскивают больному, чтобы хоть немного продлить его жизнь… не вылечить, а именно отсрочить смерть.
Несколько секунд она молчала. Затем она проговорила нетвердо:
– Жизнь прекрасна… даже такая. – Она едва владела собой.
Я не мог выговорить ни слова. Она оправилась:
– Вы можете не дать нам умереть. Всегда есть шанс… просто шанс, что что-нибудь случится, даже сию минуту.
Я уже сказал, что думаю об этом. Я не стал повторять.
– Это так трудно, – проговорила она словно сама себе. – Если бы только я могла видеть вас… Но, конечно, если бы я могла видеть… Вы молоды? Голос у вас молодой.
– Мне около тридцати, – сказал я. – И я очень обыкновенный.
– Мне восемнадцать. Это был день моего рождения… день, когда пришла комета.
Я не мог придумать, что ответить. Любые слова были бы жестокими. Пауза затянулась. Я видел, как она стискивает руки. Затем она уронила руки; костяшки пальцев у нее побелели. Она шевельнула губами, чтобы заговорить, но ничего не сказала.
– Ну что? Что я могу сделать? – спросил я. – Продлить это еще немного?
Она закусила губу. Затем она сказала:
– Они… они говорят, что вы, наверное, одиноки. Я подумала, что если бы… – Ее голос дрогнул, костяшки пальцев побелели еще сильнее. – Если бы у вас кто-нибудь был… я хочу сказать, если бы у вас был кто-нибудь здесь… вы… вы бы, может быть, не ушли от нас. Может быть, вы остались бы с нами?
– О боже, – сказал я тихо.
Я глядел на нее. Она стояла очень прямо, губы ее слегка дрожали. У нее должны были быть поклонники, жадно ловившие тень ее улыбки. Она была счастлива и беззаботна, а потом к ней пришло бы счастье в заботах. Ее ждали жизнь, полная очарования, и радостная любовь.
– Вы ведь будете добры ко мне, правда? – сказала она. – Понимаете, я никогда еще…
– Замолчите! Замолчите! – сказал я. – Вы не должны говорить мне такие вещи. Пожалуйста, уходите.
Но она не уходила. Она стояла и глядела на меня невидящими глазами.
– Уходите же! – повторил я.
Она была укором, и я не мог вынести этого. Она была не просто собой. Она была тысячами тысяч погибших юных жизней.
Она подошла ближе.
– Что это, вы плачете? – сказала она.
– Уходите. Ради бога, уходите! – сказал я.
Она постояла в нерешительности, затем повернулась и ощупью направилась к двери. Когда она выходила, я сказал:
– Можете сказать им, что я остаюсь.

Проснувшись на следующее утро, я прежде всего ощутил запах. Он чувствовался и раньше, но погода, к счастью, была прохладная. Теперь же наступил теплый день, и было уже довольно поздно. Я не стану подробно рассказывать об этом запахе; те, кто знал его, никогда не забудут, а для остальных он неописуем. Он неделями поднимался над городами и разносился каждым дуновением ветра. Я вдохнул его в то утро, и он окончательно убедил меня, что наступил конец. Смерть есть лишь жуткий конец движения; окончательным же является распад.
Несколько минут я лежал и думал. Теперь единственное, что можно было сделать, – это погрузить команду на грузовики и вывезти из города. А запасы, которые мы сделали? Их тоже надо погрузить и вывезти… и, кроме меня, никто не может сидеть за рулем… На это понадобятся дни… если только они еще есть у нас, эти дни…
Тут я подумал, что сейчас делают мои люди. В доме стояла странная тишина. Я прислушался, но различил только стоны, доносившиеся откуда-то из другой комнаты. Меня охватила тревога. Я вылез из постели и торопливо оделся. На лестничной площадке я прислушался снова. Нигде в доме не было слышно шагов. На меня вдруг нахлынуло скверное ощущение, будто история повторяется и я опять нахожусь в больнице.
– Эй! Кто здесь есть? – крикнул я.
Отозвалось несколько голосов. Я распахнул ближайшую дверь. Там лежал мужчина. Он выглядел очень плохо, и он был в бреду. Я ничего не мог сделать. Я снова закрыл дверь.
Мои шаги гремели по деревянным ступенькам. На следующем этаже женский голос позвал:
– Билл!.. Билл!..
Она лежала на кровати в маленькой комнатушке, девушка, которая приходила ко мне вчера вечером. Когда я вошел, она повернула ко мне лицо. Я увидел, что она тоже больна.
– He подходите близко, – сказала она. – Это все-таки вы, Билл?
– Да.
– Я так и думала. Вы еще можете ходить, остальные ползают. Я рада, Билл. Я сказала им, что вы не уйдете, но они сказали, что вы уже ушли. И они все ушли, все, кто мог ходить.
– Я спал, – сказал я. – Что произошло?
– Многие и многие из нас заразились. Все были напуганы.
Я сказал беспомощно:
– Что я могу сделать для вас? Может быть, вам что-нибудь принести?
Ее лицо исказилось, она обхватила себя руками и скорчилась. Потом приступ прошел. Она лежала, и струйки пота текли по ее лбу.
– Пожалуйста, Билл. Я не очень храбрая. Вы не можете принести мне чего-нибудь, покончить с этим?
– Да, – сказал я. – Я могу сделать это для вас.
Я вернулся из аптеки минут через десять. Я подал ей стакан воды и положил снадобье ей в другую руку.
Некоторое время она медлила. Затем она сказала:
– Все тщетно… и все могло быть совсем по-другому. Прощайте, Билл… и спасибо вам за то, что вы сделали.
Я глядел на нее, как она лежала. Была одна вещь, которая делала все еще более тщетным. Я спрашивал себя, сколько других женщин сказали бы: «Возьми меня с собой», когда она сказала: «Останься с нами»?
И я даже не знал ее имени.

Глава 9
Эвакуация

Я решил ехать к Вестминстеру, потому что хорошо помнил о рыжеволосом молодом человеке, который в нас стрелял.
После того как мне исполнилось шестнадцать, мой интерес к оружию пошел на убыль, но теперь, когда мир снова впал в дикость, представлялось необходимым либо быть готовым вести себя при случае по-дикарски, либо в скором времени вообще перестать вести себя как бы то ни было. На Сент-Джеймс-стрит было несколько магазинов, где с величайшей изысканностью торговали всеми видами смертоносного оружия – от ружей на птиц до винтовок на слонов.
Я покинул эти магазины со смешанным чувством защищенности и агрессивности. У меня был добрый охотничий кинжал. В кармане лежал пистолет, точный и надежный, как научный прибор. На сиденье рядом со мной покоились заряженный дробовик двенадцатого калибра и коробки с патронами. Я выбрал дробовик, а не винтовку: гремит он не менее убедительно, верхушку же триффида снесет, не в пример пуле, начисто. А триффиды были уже в самом Лондоне. По-видимому, они еще старались избегать улиц, но я заметил, как несколько штук ковыляли через Гайд-парк, и еще несколько торчало в Грин-парке. Скорее всего это были декоративные экземпляры с урезанным жалом, но, может быть, и нет.
И вот я прибыл в Вестминстер.
Все здесь несло на себе отпечаток смерти, гибели. Обычная россыпь покинутых машин замерла на улицах. Людей почти не было.
Над всем этим возвышалось здание парламента, стрелки его часов застыли на трех минутах седьмого. Было трудно поверить, что теперь это просто претенциозное украшение из непрочного камня, которому предстоит разрушаться в бозе. Пусть градом посыплются вниз на террасу его обвалившиеся бельведеры – больше не будет негодующих членов парламента, жалующихся на риск, которому подвергаются их драгоценные жизни. Наступит время, и потолки и крыши провалятся в эти залы, откуда на весь мир звучало эхо добрых намерений и наивных уловок.
Рядом невозмутимо текла Темза. Она будет течь и тогда, когда обрушатся каменные набережные, растечется вода и Вестминстер снова превратится в островок на болоте.
Поразительно четким силуэтом на фоне ясного неба вздымалось серебристо-серое аббатство. Оно стояло, отчужденное своим возрастом от эфемерной поросли вокруг. Прочный фундамент веков поддерживал его, и, может быть, ему предстояло еще долгие века сохраняться в неприкосновенности и служить памятником тем, чья работа была теперь разорена дотла.
Я не стал там задерживаться. В грядущие годы кто-нибудь, исполненный романтической меланхолии, придет взглянуть на аббатство. Но романтизм такого рода есть сплав трагедии и давних воспоминаний. Мне же все это было слишком близко.
Мало того, я начинал испытывать нечто новое – страх одиночества. Я не был одинок с тех пор, как шел из больницы по Пиккадилли. Во всем, что я видел тогда, была неразгаданная новизна. А теперь я впервые почувствовал ужас, который обрушивает одиночество на стадное по натуре животное. Я ощущал себя голым, беззащитным против всех страхов, кравшихся за мною по пятам…
Я заставил себя ехать по Виктория-стрит. Даже рокот мотора тревожил меня своим эхом. Мне страстно хотелось бросить машину и бесшумно двигаться пешком, ища безопасности в собственной ловкости, подобно зверю в джунглях. Вся моя воля потребовалась мне, чтобы не сорваться и продолжать действовать по плану. Ведь я знал, что стал бы делать, если бы мне достался этот район: я бы искал продовольствие в его крупнейшем универсальном магазине.
Так и есть, кто-то очистил продовольственный отдел магазина армии и флота. Но сейчас там не было ни души.
Я вышел из бокового подъезда. Кот обнюхивал на мостовой что-то похожее на груду тряпья. Я хлопнул в ладоши. Кот поглядел на меня и скрылся.
Из-за угла вышел человек. Лицо его сияло торжеством, он катил по середине улицы огромный круг сыра. Услыхав мои шаги, он опрокинул сыр, сел на него и принялся яростно размахивать палкой. Я вернулся к машине.
Не исключено, что Джозелла тоже избрала для своей резиденции какой-нибудь отель. Я вспомнил, что несколько отелей есть вокруг вокзала Виктории, и направился туда. Их оказалось там гораздо больше, чем я предполагал. Обследовав десяток и не найдя никаких признаков организованной стоянки, я понял, что это совершенно безнадежно.
Тогда я стал искать кого-нибудь, чтобы расспросить. Может быть, именно благодаря ей кто-нибудь остался в живых. В этом районе я встретил пока всего несколько человек, способных передвигаться. Теперь мне уже казалось, что не осталось ни одного. Но в конце концов на углу Бекингэм и Палас-роуд я заметил сгорбленную старуху, сидевшую на пороге. Всхлипывая и ругаясь, она терзала консервную банку сломанными ногтями. Я отправился в маленькую лавку поблизости и нашел там полдюжины банок бобов, забытых на верхней полке. Затем я нашел консервный нож и вернулся к ней. Она все еще безуспешно терзала свою жестянку.
– Бросьте ее, – сказал я. – Это кофе.
Я вложил в ее руку консервный нож и дал ей банку бобов.
– Слушайте меня, – сказал я. – Где-то здесь должна быть девушка, зрячая девушка. Вы ничего не знаете о ней? Она обслуживала группу слепых.
Я не очень рассчитывал на успех, но ведь что-то помогло этой старухе продержаться дольше, чем всем остальным. Я едва поверил своим глазам, когда она кивнула.
– Да, – сказала она и принялась открывать банку.
– Вы ее знаете? Где она? – спросил я. Мне почему-то и в голову не пришло, что речь могла идти вовсе не о Джозелле.
Старуха покачала головой:
– Я не знаю. Я была с ее командой какое-то время, а потом потеряла их. Такой старухе, как я, не угнаться за молодыми, и я их потеряла. Они не стали ждать бедную старуху, и я так и не нашла их больше.
Она продолжала трудиться над банкой.
– Где она живет? – спросил я.
– Мы все жили в отеле. Не знаю только, где этот отель, а то бы я его снова нашла.
– А название отеля?
– Не знаю. Что толку в названиях, когда не можешь читать, да и никто не может.
– Но вы должны помнить о нем что-нибудь.
– Ничего не помню.
Она подняла банку и осторожно понюхала содержимое.
– Вот что, – сказал я холодно. – Вы хотите, чтобы я оставил вам эти банки?
Она сделала движение рукой, чтобы придвинуть их к себе.
– Ну так вот. Тогда расскажите мне все, что знаете об этом отеле, – продолжал я. – Например, вы должны знать, большой он или маленький.
Она подумала, все еще загораживая банки.
– Внизу было вроде бы гулко… как будто много места. И там было роскошно… знаете, мягкие ковры, и хорошие кровати, и хорошие простыни.
– Что еще?
– Да больше как будто… А, да, вот что. Снаружи две ступеньки, и входить надо через дверь, которая вертится.
– Это уже лучше, – сказал я. – Вы не врете? Если я не найду этот отель, то вас-то уж я найду, будьте уверены.
– Как на духу, мистер. Две низенькие ступеньки, и крутится дверь.
Она порылась в потрепанном чемоданчике рядом с собой, вытащила грязную ложку и принялась смаковать бобы, словно это было райское угощение.
Оказалось, что отелей поблизости еще больше, чем я думал, и просто удивительно, сколько из них было с крутящимися дверями. Но я не сдавался. И когда я нашел, ошибки быть не могло: следы и запах были слишком знакомы.
– Эй, кто-нибудь! – крикнул я в пустом вестибюле.
Я уже решил подняться наверх, когда из угла послышался стон. Там, на диванчике в нише, лежал человек. Даже в сумеречном свете было видно, что он уже не жилец. Я не стал подходить слишком близко. Его глаза открылись. На секунду я подумал, что он зрячий.
– Это вы там? – сказал он.
– Да, я хотел…
– Воды, – сказал он. – Ради Христа, дайте мне немного воды…
Я направился в ресторан и нашел буфетную. В кранах не было ни капли. Я опростал в кувшин два сифона с содовой и вернулся в вестибюль с кувшином и чашкой. Я поставил их на пол так, чтобы он мог до них дотянуться.
– Спасибо, друг, – сказал он. – Я управлюсь. Держись от меня подальше.
Он погрузил чашку в кувшин и осушил ее.
– Господи! – сказал он. – Как хорошо! – Он осушил еще одну чашку. – Что ты здесь делаешь, друг? Место это нездоровое, сам понимаешь.
– Я ищу девушку… зрячую девушку. Ее зовут Джозелла. Она здесь?
– Была она здесь. Ты опоздал, приятель.
Внезапное подозрение обрушилось на меня как удар.
– Вы… вы хотите сказать…
– Да нет. Успокойся, друг. Она этого не подцепила. Нет, она просто ушла… как все, кто мог ходить.
– А куда она пошла, вы не знаете?
– Этого я не могу сказать, друг.
– Ясно, – сказал я с трудом.
– Ты бы тоже лучше уходил, приятель. А то побудешь здесь еще немного и останешься здесь совсем. Как я.
Он был прав. Я стоял и смотрел на него.
– Вам что-нибудь нужно?
– Нет. Этого мне хватит. Мне уже недолго. – Он помолчал. Затем он добавил: – Прощай, друг, и большое спасибо. И если ты ее найдешь, береги ее – она славная девушка.
Позже, когда я обедал консервированной ветчиной и бутылкой пива, мне пришло в голову, что я не спросил его, когда ушла Джозелла. Но я решил, что в таком состоянии он вряд ли мог иметь ясное представление о времени.
Затем я отправился в университет. Я считал, что Джозелла подумала бы о том же, и была надежда, что кто-нибудь из нашей разгромленной группы мог тоже прибиться туда, пытаясь воссоединиться. Это была не очень основательная надежда, ибо здравый смысл должен был заставить их покинуть город еще несколько дней назад.
Два флага все еще висели над башней, вялые в теплом воздухе раннего вечера. Из двух десятков грузовиков, которые были собраны во дворе, осталось четыре, по всей видимости – нетронутые. Я остановил машину рядом с ними и направился к зданию. Мои каблуки отчетливо стучали в тишине.
– Хэлло! Хэлло, эй! – позвал я. – Есть здесь кто-нибудь?
Эхо моего голоса прокатилось по коридорам и лестничным пролетам, перешло в едва слышный шепот и замерло. Я пошел к двери в другое крыло и покричал еще раз. Снова эхо замерло без ответа, оседая на стены бесшумно, как пыль. И тогда, повернувшись, я увидел на стене у парадного входа надпись мелом большими буквами. Это был адрес:

ТИНШЭМ – МЭНОР
ТИНШЭМ
ДИВАЙЗЕС, УИЛТШИР

Это было уже нечто.
Я глядел на надпись и раздумывал. Примерно через час стемнеет. До Уилтшира, насколько я помнил, не менее ста миль. Я вышел во двор и осмотрел грузовики. Один из них был мой – тот самый, который я пригнал последним и куда сложил свои противотриффидные ружья. Я вспомнил, что груз его состоит из отличного набора продуктов и предметов первой необходимости. Будет гораздо лучше прибыть с этим грузом, чем с пустыми руками на легковой машине. Но без самой настоятельной необходимости я вовсе не желал гнать ночью огромный, тяжело нагруженный грузовик по дорогам, на которых, надо полагать, могут возникнуть разные неприятные осложнения. Чтобы иметь возможность с ними справиться, пришлось бы искать другую машину и перетаскивать груз на нее; на это ушло бы слишком много времени. Куда лучше и удобнее выехать на этом же грузовике рано утром. Я перенес в его кабину коробки с патронами, чтобы все было готово к отъезду, и вернулся в здание. Дробовик я взял с собой.
Моя комната, из которой я выбежал по ложной пожарной тревоге, была в том же виде, как я ее оставил: одежда на кресле и даже портсигар и зажигалка там, где я положил их возле своей импровизированной кровати. Было еще слишком рано, чтобы ложиться. Я закурил, сунул портсигар в карман и решил побыть под открытым небом.
Прежде чем выйти в садик на Рассел-сквер, я внимательно оглядел его. Я уже привык относиться с подозрением к открытым пространствам. И действительно, я заметил одного триффида. Он неподвижно стоял в северо-западном углу садика, но он был значительно выше окружающих кустов. Я подошел ближе и одним выстрелом снес его верхушку. В тишине сквера выстрел прозвучал как грохот гаубицы. Убедившись, что других триффидов поблизости нет, я вошел в садик и сел, прислонившись спиной к дереву.
Так я сидел, наверное, минут двадцать. Солнце опустилось низко, половина площади была погружена в тень. Скоро нужно будет возвращаться в здание. Пока светло, я еще могу держать себя в руках; но в темноте на меня бесшумно поползут призраки. Я уже чувствовал, что погружаюсь в первобытное состояние. Пройдет немного времени, и я буду проводить часы мрака в страхе, как проводили их мои отдаленные предки, с вечным недоверием вглядываясь в ночь за порогом своих пещер. Я встал и в последний раз оглядел площадь, словно это была страница истории, которую мне хотелось изучить, прежде чем она перевернется. И пока я стоял, на дороге послышались шаги, негромкие звуки, прорезавшие, однако, тишину, как скрежет жерновов.
Я повернулся с ружьем наготове. Я был испуган, как Робинзон Крузо при виде отпечатка ноги, потому что это не были неуверенные шаги слепого. Затем я уловил в сумерках двигающийся огонек. Когда огонек появился в саду, я разглядел фигуру мужчины. Видимо, он увидел меня еще прежде, чем я услыхал его шаги, так как он направился прямо ко мне.
– Не стреляйте, – сказал он, широко расставив пустые руки. Я узнал его, когда он приблизился на несколько метров. Он тоже узнал меня.
– О, это вы, – сказал он.
Я продолжал держать ружье наготове.
– Привет, Коукер, – сказал я. – Что вам здесь надо? Хотите поручить мне еще одну маленькую команду?
– Нет. Можете опустить эту штуку. Слишком от нее много шума. Я и нашел-то вас из-за нее. Нет, – повторил он. – Довольно с меня. Я ухожу отсюда к чертовой матери.
– Я тоже, – сказал я и опустил ружье.
– Что случилось с вашей командой? – спросил он.
Я рассказал ему. Он кивнул:
– То же, что с моей. И с другими, наверное. И все-таки мы попытались…
– Негодная попытка, – сказал я.
Он снова кивнул.
– Да, – признался он. – Мне кажется, ваша группа с самого начала взяла правильную линию. Только неделю назад она представлялась мне совсем неправильной.
– Шесть дней назад, – поправил я его.
– Неделю, – сказал он.
– Да нет же… А, черт, какое это имеет значение? – сказал я. – В общем, – продолжал я, – что вы скажете, если я объявлю вам амнистию и мы начнем все сначала?
Он согласился.
– Я ничего не понял, – опять признался он. – Я думал, что один только я отношусь к этому серьезно, и я просчитался. Я не верил, что это продлится долго или что кто-нибудь не придет на помощь. Но полюбуйтесь на это теперь! И так, наверное, повсюду. В Европе, в Америке, в Азии – везде то же самое. Если бы не так, они были бы уже здесь, помогали, лечили, чистили… Нет, я считаю, что ваша группа понимала это с самого начала.
Несколько секунд мы молчали, затем я спросил:
– Эта болезнь, эпидемия… Что это такое, по-вашему?
– Убейте меня, не знаю, приятель. Я думал, что это тиф, но кто-то мне сказал, будто тиф развивается дольше. Так что не знаю. И не знаю, почему не заразился сам… Разве что я мог держаться от заболевших подальше и следить за тем, чтобы моя еда была чистая. Я ел только консервы, которые открывал сам, и пил только пиво из бутылок. Так или иначе, хотя мне и везло до сих пор, мне не улыбается торчать здесь дольше. Вы-то куда собираетесь?
Я рассказал ему про адрес, написанный мелом на стене. Он еще не видел эту надпись. Он как раз направлялся к университету, когда услыхал мой выстрел, и стал с некоторой опаской разыскивать стрелявшего.
– Это я… – начал я и остановился. Где-то на улице, к западу от нас, послышался звук стартера. Мотор заревел и вскоре затих вдали.
– Ну вот, еще кто-то уехал, – сказал Коукер. – Кстати, об этой надписи. Как вы думаете, кто ее мог оставить?
Я пожал плечами. Вполне возможно, что адрес оставил человек из нашей группы, который был захвачен Коукером и потом вернулся сюда. Или кто-нибудь из зрячих, кого Коукер упустил. Ведь определить, когда сделана надпись, было нельзя. Он подумал.
– Вдвоем нам будет лучше. Я пристроюсь к вам и посмотрю, что там делается. Ладно?
– Ладно, – согласился я. – Я за то, чтобы сейчас лечь спать и завтра выехать пораньше.

Я проснулся, когда он еще спал. Я вновь облачился в свой лыжный костюм и тяжелые башмаки, бросив неудобную одежду, которой снабдили меня люди Коукера. К тому времени, когда я вернулся с набором банок и пакетов, Коукер тоже был на ногах и одет. За завтраком мы решили, что поедем не в одном грузовике, а поведем два – к вящей пользе обитателей Тиншэма.
– И смотрите, чтобы окна в кабине были закрыты, – напомнил я. – Вокруг Лондона полно триффидных заповедников, особенно к западу.
– Ага. Я уже видел этих тварей в городе, – сказал он беспечно.
– Я тоже видел их, и притом в действии, – сказал я.
В первом же гараже, который нам повстречался, мы взломали бензоколонку и запаслись горючим. Затем, грохоча по улицам, как танковая колонна, мы двинулись на запад: моя трехтонка впереди, он за мной.
Продвижение было утомительным. Через каждые несколько десятков метров попадался какой-нибудь брошенный автомобиль. Временами две-три машины загораживали дорогу полностью, так что приходилось переключаться на первую скорость и сдвигать одну из них в сторону. Разбитых машин было немного. Видимо, слепота поражала водителей хотя и быстро, но не мгновенно, так что они успевали затормозить. В большинстве они сворачивали при этом к тротуару. Если бы катастрофа произошла днем, главные магистрали были бы совершенно забиты и нам пришлось бы затратить дни, чтобы выбраться из центра боковыми улицами, отступая перед непроходимой стеной машин и ища объезда. Одним словом, продвигались мы не так медленно, как мне представлялось из-за нескольких пустяковых задержек, и когда я через несколько миль увидел впереди возле дороги перевернутую машину, я осознал, что теперь мы уже на пути, который прошли и расчистили для нас другие.
На западной окраине Стейнза мы ощутили, что Лондон наконец остался позади. Я оставил машину и пошел назад к Коукеру. Когда он выключил двигатель, наступила тишина, плотная и неестественная, нарушаемая только потрескиванием охлаждающегося металла. Я вдруг вспомнил, что с того момента, как мы тронулись в путь, я не видел, кроме нескольких воробьев, ни одного живого существа. Коукер вылез из кабины. Он стоял посередине дороги, вслушиваясь и оглядываясь. Потом он пробормотал:

Вон там пред нами пролегают
Пустыни бесконечной вечности…

Я пристально посмотрел на него. Серьезное, задумчивое выражение на его лице сменилось вдруг ухмылкой, и он спросил:
– А может быть, вы предпочитаете Шелли?

Я – Озимандис, царь царей,
Взгляни, надменный, на мои труды и ужаснись!..

Пошли поедим чего-нибудь.
– Коукер, – сказал я, когда мы устроились на прилавке в магазине, намазывая мармелад на бисквиты. – Вы меня озадачили. Кто вы такой? В первый раз, когда я вас повстречал, вы занимались декламацией – вы мне простите это вполне подходящее слово? – на портовом жаргоне. Теперь вы цитируете Марвелла. Я не понимаю этого.
Он усмехнулся.
– Я тоже никогда этого не понимал, – сказал он. – Как и полагается гибриду: никогда не знаешь, что ты такое. Мать тоже не знала, что я такое, – во всяком случае, она никогда не могла доказать, кто был моим отцом, и получить средства на мое содержание. Она вымещала это на мне, и я с детства был всем на свете недоволен. Окончив школу, я повадился ходить на митинги – все равно какие, лишь бы это были митинги протеста. Это свело меня с публикой, которая там выступала. Может быть, они находили меня забавным. Так или иначе, они стали таскать меня с собой на всякие политические сборища. Потом мне надоело, что я их забавляю и что мои слова вызывают у них этакий двойной смех, наполовину вместе со мной, наполовину надо мной. Я сообразил, что мне необходимо общее образование, какое имеют они, и тогда я сам посмеюсь над ними. Я поступил в вечерние классы и стал практиковаться в их жаргоне. Очень многие не понимают одной простой вещи. Если вы разговариваете с человеком и хотите, чтобы он принял вас всерьез, говорите с ним на его собственном жаргоне. Если же вы цитируете Шелли, но говорите как простолюдин, они находят, что вы милы, вроде обезьянки у шарманщика, но на смысл ваших слов они не обращают внимания. Необходимо говорить на жаргоне, который они привыкли принимать всерьез. И наоборот. Половина политической интеллигенции, выступая перед рабочей аудиторией, ничего не может добиться – и не столько потому, что она стоит выше этой аудитории, сколько из-за того, что большинство ребят слушают голос, а не слова; они пропускают слова мимо ушей, потому что слова эти очень уж вычурны, а не обыкновенная человеческая речь. И вот я рассудил, что надо сделаться двуязыким и каждый язык употреблять в подходящей обстановке, а время от времени – вдруг и не тот язык не в той обстановке. Это действует без промаха. Чудесная вещь наша английская кастовая система. С тех пор я стал делать успехи в ораторском ремесле. Постоянной работой это не назовешь, но зато интересно и разнообразно.
– А как случилось, что вы не ослепли? Вы же не были в больнице, не так ли?
– Я? Нет. Случилось так, что я выступал на митинге протеста против хамства полиции во время одной забастовки. Мы начали около шести, а через полчаса пожаловала и сама полиция. Я нашел очень удобный люк и спустился в подвал. Они полезли за мной и стали подвал обыскивать, только я зарылся в кучу стружки. Они немного потоптались наверху, потом все затихло. Но я не торопился вылезать. Ни к чему мне было попадаться в их маленькие славные ловушки. Я согрелся в стружках и заснул. А когда утром осторожно высунул нос наружу, то увидел, что произошло. – Он помолчал в задумчивости. – Ну что ж, моя ораторская карьера закончилась. Вряд ли теперь будет спрос на мои таланты.
Я не стал спорить об этом. Мы закончили еду. Он соскочил с прилавка.
– Пошли. Нам пора двигаться. «Завтра к свежим полям и новым лугам», если вам нужна на этот раз совершенно банальная цитата.
– Она не только банальная, она еще и неточная, – сказал я. – Не «к полям», а «к лесам».
Он подумал хмурясь.
– Провалиться мне, приятель, так оно и есть, – признал он.

И я, и Коукер заметно ожили: сельские пейзажи вселяли какие-то надежды. Да, конечно, эти зеленые всходы созреют, но некому будет собрать урожай и некому будет собрать фрукты с плодовых деревьев; и вся эта местность никогда больше не будет такой аккуратной и нарядной, как сегодня, но при всем том она будет продолжать жить по-своему. Это не то что города, бесплодные и обреченные. Это место, где можно работать, заботиться и еще найти свое будущее. На его фоне мое существование в течение последней недели представилось мне чем-то вроде жизни крысы, шмыгающей по помойным ямам. И когда я глядел на поля, я чувствовал, как ширится и крепнет моя душа.
Когда нам попадались города на нашем пути, такие, как Рединг и Ньюбери, на некоторое время возвращалось ко мне лондонское настроение, но это были всего лишь незначительные впадины на графике моего возрождения.
Невозможно до бесконечности сохранять трагическое настроение. В этом разум подобен фениксу. Это его качество может быть полезным и вредным, оно просто часть воли к жизни, хотя именно оно позволило нам вступать в одну изнурительную войну за другой. Но мы не можем долго оплакивать целые океаны пролитого молока – таково необходимое свойство нашего организма. Под голубым небом с облаками, плывущими подобно айсбергу, страшная память о городе бледнела и чувство жизни вновь освежало нас подобно чистому ветру. И если это не может служить оправданием, то, во всяком случае, объясняет, почему я время от времени вдруг с удивлением ловил себя на том, что пою за рулем.
В Хангерфорде мы остановились, чтобы взять горючего и еды. Чувство освобождения продолжало расти по мере того, как мы милю за милей мчались по нетронутой стране. Она еще не казалась пустынной, она была пока только сонной и приветливой. Даже небольшие кучки триффидов, ковыляющих через какое-нибудь поле или зарывшихся корнями в землю, не портили моего настроения. Они вновь превратились для меня в объекты чисто профессионального интереса.
Неподалеку от Дивайзеса мы опять остановились, чтобы свериться с картой. Немного дальше мы свернули вправо на проселок и въехали в деревню Тиншэм.

Глава 10
Тиншэм

Миновать Мэнор, не заметив, не было никакой возможности. Высокая стена, огораживающая поместье, проходила рядом с дорогой за кучкой домиков, составлявших деревню Тиншэм. Мы ехали вдоль этой стены, пока не увидели массивные ворота из сварного железа. За воротами стояла молодая женщина, лицо которой не выражало ничего, кроме трезвого сознания возложенной на нее ответственности. Она была вооружена ружьем и неумело сжимала это ружье обеими руками. Я дал сигнал Коукеру притормозить и окликнул ее. Она пошевелила губами, но из-за шума двигателя я не расслышал ни слова. Я выключил двигатель.
– Это Тиншэм-Мэнор? – осведомился я.
Она не пожелала выдавать никаких тайн.
– Вы кто такие? – спросила она вместо ответа. – И сколько вас?
Мне очень хотелось, чтобы она не обращалась так со своим ружьем. Не спуская глаз с ее пальцев, неловко нащупывавших спусковой крючок, я вкратце объяснил ей, кто мы такие, почему мы приехали, что мы везем, и заверил ее, что нас всего двое и больше в грузовиках никто не прячется. Вряд ли она восприняла все это. Ее глаза не отрывались от моего лица, и в них было тоскливо-умозрительное выражение, обыкновенно свойственное ищейкам и неприятное даже у них. Мои слова не рассеяли эту всеобъемлющую подозрительность, которая делает добросовестных людей такими скучными. Когда она вышла, чтобы заглянуть в кузовы и проверить правдивость моих утверждений, я мысленно пожелал ей не столкнуться когда-нибудь с людьми, относительно коих ее подозрения оправдались бы. Ей очень не хотелось признать, что она удовлетворена, ведь это принижало ее роль надежного часового, но в конце концов она уступила и пропустила нас. Когда я въезжал в ворота, она крикнула: «Берите вправо!» – и сейчас же вернулась к своим обязанностям по обеспечению безопасности вверенного ей участка.
За короткой вязовой аллеей раскинулся парк в стиле восемнадцатого века, усаженный деревьями, которым было достаточно места, чтобы разрастись во всем великолепии. Дом не блистал архитектурным изяществом, но это был громадный дом. Он занимал обширную площадь и сочетал в себе множество разнообразных стилей, словно из его прежних владельцев никто не мог удержаться от искушения оставить на нем свой персональный отпечаток. Каждый из них при всем уважении к деятельности своих отцов ощущал, по-видимому, настоятельную необходимость выразить также и дух своего собственного времени. Неколебимое пренебрежение предыдущими канонами вылилось в неколебимую эклектику. Это был, несомненно, смешной дом, но он производил впечатление дружелюбия и надежности.
Правая дорожка привела нас на широкий двор, где уже стояло несколько машин. Вокруг, занимая, наверное, несколько акров, располагались многочисленные каретники и конюшни. Коукер поставил свой грузовик рядом с моим и вылез. Никого вокруг видно не было.
Мы вошли в главное здание через черный ход и двинулись по длинному коридору. В конце коридора оказалась кухня баронских масштабов, где было тепло и пахло едой. С другой стороны была дверь, из-за которой доносился приглушенный гул голосов и звон посуды, но нам пришлось пройти через один темный проход и еще одну дверь, прежде чем мы до них добрались.
По-моему, место, где мы очутились, было некогда залом для слуг. Помещение было достаточно просторно для сотни человек, а сейчас здесь на скамьях за длинными столами на козлах сидели человек пятьдесят – шестьдесят, и с первого взгляда было ясно, что все они слепые. Они сидели тихо и терпеливо, в то время как несколько зрячих трудились не покладая рук. Возле входа у бокового столика три девушки прилежно нарезали цыплят. Я подошел к одной из них.
– Мы только что прибыли, – сказал я. – Что прикажете делать?
Она остановилась, затем, не выпуская вилки, отвела тыльной стороной ладони прядь волос, упавшую на лоб.
– Было бы хорошо, если бы один из вас занялся овощами, а другой помог с посудой, – сказала она.
Я принял команду над двумя громадными кастрюлями с картошкой и капустой. Раскладывая порции, я урывками оглядел людей в зале. Джозеллы среди них не было, не видел я и никого из выступавших в университете, хотя лица некоторых женщин показались мне знакомыми.
Процент мужчин здесь был гораздо больше, чем в прежней группе, причем подобраны они были странно. Несколько человек, возможно, и являлись лондонцами или, во всяком случае, горожанами, но большинство было в крестьянской одежде. Исключение составлял пожилой священник, но все они были слепыми.
Женщины были более разнообразными. Некоторые были в городских платьях, разительно не соответствующих обстановке, остальные были скорее всего местные. Из местных зрячей была только одна девушка, но среди горожанок было около десятка зрячих и несколько слепых, державшихся вполне уверенно.
Коукер тоже оглядывал зал.
– Странное это заведение, – сказал он вполголоса. – Ну что, нашли вы ее?
Я покачал головой. Я вдруг осознал, что моя надежда найти здесь Джозеллу была сильнее, нежели я думал.
– Удивительное дело, – продолжал он. – Здесь нет почти ни одного человека из тех, кого я взял тогда с вами… кроме той девчонки, которая нарезает курятину.
– Она вас узнала? – спросил я.
– Думаю, что да. Она на меня зверем посмотрела.
Когда раздача закончилась, мы тоже взяли себе по тарелке и сели за стол. Качество продуктов и поварское искусство не вызывали никаких сомнений, к тому же после недели жизни на одних консервах интерес к горячей пище был у меня обострен до крайности. После трапезы послышался стук по столу. Поднялся священник; подождав, пока наступит тишина, он заговорил:
– Друзья мои! Кончается еще один день, и уместно сейчас вновь вознести Господу нашему молитвы благодарности за его великую милость, сохранившую нас в разгаре такого бедствия. Я призываю вас всех помолиться, дабы он воззрел с состраданием на тех, кто еще бродит во мраке и одиночестве, и дабы благоугодно было ему направить их стопы сюда, где мы сможем помочь им. Будем же просить его дать нам пережить грядущие испытания и несчастья, чтобы в его время и с его помощью мы смогли сыграть свою роль в построении лучшего мира к его вящей славе.
Он наклонил голову:
– Всемогущий и всеблагий Господь наш…
Сказав «аминь», он затянул псалом. После псалма собрание разбилось на группы, слепые взялись за руки, и четверо зрячих девушек повели их из зала.
Я закурил сигарету. Коукер тоже рассеянно взял у меня одну, не сказав ни слова. К нам подошла девушка.
– Вы нам поможете прибрать со стола? – сказала она. – Мисс Дюрран, мне кажется, скоро вернется.
– Мисс Дюрран? – повторил я.
– Она наш руководитель, – объяснила девушка. – Свои дела вы уладите с нею.
О том, что мисс Дюрран вернулась, нам сообщили часом позже, когда почти стемнело. Мы нашли ее в маленькой комнате, похожей на кабинет, освещенный всего двумя свечами на столе. Я сразу узнал в ней ту смуглую женщину с тонкими губами, которая выступала против профессора на собрании в университете. Когда мы предстали перед ней, все ее внимание сосредоточилось на Коукере. Выражение ее лица было не более дружелюбным, чем неделю назад.
– Мне сообщили, – холодно произнесла она, разглядывая Коукера словно кучу отбросов, – мне сообщили, что вы тот самый человек, который организовал нападение на университет.
Коукер подтвердил и ждал продолжения.
– Тогда я должна сказать вам раз и навсегда, что в нашей общине мы не признаем грубой жестокости и не собираемся ее терпеть.
Коукер слегка улыбнулся. Затем он ответил на исконном жаргоне средних классов:
– Все зависит от точки зрения. Разве вы можете судить, кто был более жесток: тот, кто осознал свою ответственность перед настоящим и остался, или тот, кто осознал свою ответственность перед будущим и ушел?
Она продолжала пристально смотреть на него. Выражение ее лица не изменилось, но было очевидно, что в эту минуту меняется ее мнение о Коукере. Она явно не ожидала ни такого ответа, ни такой манеры держаться. Оставив на время эту проблему, она повернулась ко мне.
– Вы тоже в этом участвовали? – спросила она.
Я объяснил ей, что играл во всем этом несколько пассивную роль, и задал ей вопрос, в свою очередь:
– Что случилось с Микаэлем Бидли, с Полковником и остальными?
Это ей не понравилось.
– Они уехали куда-то в другое место, – сказала она резко. – Здесь у нас чистая благопристойная община в правилах… в христианских правилах, и мы намерены держаться этих правил. У нас нет места людям развратным. Разложение и неверие послужили причиной большинства несчастий мира. Те из нас, кого пощадила катастрофа, обязаны создать общество, в котором это не повторится. Циник, умник пусть знает, что здесь он не нужен, какие бы блестящие теории он ни выдвигал, чтобы замаскировать свою распущенность и свой материализм. Мы христианская община, и мы намерены таковой остаться. – Она с вызовом посмотрела на меня.
– Значит, вы разделились? – сказал я. – Куда же направились те?
Она жестко ответила:
– Они отправились дальше, а мы остались здесь. Только это и имеет значение. Постольку, поскольку они не вмешиваются в наши дела, они могут зарабатывать себе вечное проклятие, где им угодно и как им угодно. А они будут прокляты, в этом я не сомневаюсь, раз им вздумалось считать себя выше законов Божеских и человеческих.
Она завершила эту декларацию щелчком челюсти, который дал мне ясно понять, что дальнейшие вопросы будут пустой тратой времени. Затем она повернулась к Коукеру.
– Что вы умеете делать? – спросила она.
– Много чего, – ответил он хладнокровно. – Для начала я буду помогать всем понемногу, пока не увижу, где я полезнее всего.
Она была слегка ошарашена. Ясно было, что она намеревалась принять решение и дать руководящие указания. Но она передумала.
– Хорошо, – сказала она. – Осмотритесь и приходите ко мне поговорить завтра вечером.
Но от Коукера не так-то легко было отделаться. Он пожелал узнать о размерах поместья, о численности общины, о проценте зрячих и о массе других вещей. И он узнал.
Прежде чем мы ушли, я задал вопрос о Джозелле. Мисс Дюрран нахмурилась:
– Знакомая фамилия. Где же я ее?.. О, это она выступала за консерваторов на прошлых выборах?
– Не думаю. Она… э… написала одну книгу, – сознался я.
– Она… – начала мисс Дюрран. Затем я увидел, что она вспомнила. – О, о, та самая?.. Ну, знаете, мистер Мэйсен, я не думаю, чтобы подобная особа пожелала связать свою судьбу с такой общиной, как наша.
В коридоре Коукер повернулся ко мне. Я увидел в сумерках, что он ухмыляется.
– Царство гнетущей ортодоксии, – заметил он. Усмешка исчезла, и он добавил: – Удивительный тип, знаете ли. Гордыня и предрассудки. Она нуждается в помощи. Она знает, что чертовски нуждается в помощи, но ничто не заставит ее в этом признаться.
Он задержался возле открытой двери. Было уже темно, и в комнате почти ничего нельзя было разглядеть, но мы знали, что это мужская спальня.
– Хочу переброситься с этими ребятами парой слов. Увидимся позже.
Он шагнул в комнату и весело поздоровался: «Здорово, приятели! Как делишки?» Я посмотрел ему вслед и вернулся в обеденный зал. Единственным источником света там были три свечи, поставленные рядом на столе. Возле свечей сидела девушка и с неудовольствием вглядывалась в какую-то штопку.
– Хэлло, – сказала она. – Ужасно, правда? Как это в старину умудрялись что-нибудь делать по вечерам?
– Не такая уж это старина, – возразил я. – И это наше будущее, а не только прошлое… если кто-нибудь научит нас делать свечи.
– Да, пожалуй. – Она подняла голову и оглядела меня. – Вы приехали сегодня из Лондона?
– Да, – признался я.
– Там сейчас плохо?
– Лондону конец, – сказал я.
– Наверное, вы видели там ужасные зрелища, – предположила она.
– Видел, – коротко сказал я и спросил: – Вы давно здесь?
Она охотно обрисовала мне положение вещей.
Во время нападения на университет Коукер захватил почти всех зрячих. Осталось несколько человек. Она и мисс Дюрран были среди тех, кого Коукер упустил. На следующий день мисс Дюрран взяла командование на себя, но не совсем преуспела в этом. О немедленном отъезде из Лондона нечего было и думать, так как только один из оставшихся мог водить грузовик. Весь этот день и большую часть следующего они вынуждены были возиться со своими слепыми почти так же, как я со своими в Хэмпстеде. Но вечером следующего дня вернулись Микаэль Бидли и двое зрячих, а ночью в университет прорвались еще несколько человек. К полудню третьего дня у них уже набралось с десяток водителей. Тогда они решили, что благоразумнее выезжать немедленно, нежели ждать и гадать, вернутся ли остальные.
Тиншэм-Мэнор был выбран пробным пунктом назначения по предложению Полковника. Полковник знал это место и утверждал, что оно полностью отвечает требованиям компактности и изоляции.
Группа была очень разношерстная, и ее руководители отлично сознавали это. На следующий день после прибытия в Тиншэм состоялось собрание. По количеству участников оно было малочисленнее, чем тогда в университете, но во всех других отношениях почти такое же. Микаэль и его сторонники объявили, что сделать предстоит очень много и что они не намерены тратить свою энергию на умиротворение субъектов, погрязших в дешевых предрассудках и готовых ссориться по пустякам. Слишком велика задача, и слишком прижимает время.
Выступила Флоренс Дюрран. То, что произошло в мире, есть достаточное предостережение, сказала она. И она не может понять, как можно быть столь слепо неблагодарными за чудо спасения да еще пытаться увековечить подрывные теории, которые в течение столетия подтачивали христианство. Она, со своей стороны, не желает жить в общине, где будут постоянно стремиться извратить простую веру тех, кто не стыдится выразить благодарность Господу Богу путем соблюдения его законов. Она не хуже других сознает серьезность положения. Самое правильное будет с должным вниманием отнестись к предупреждению, которое дал Бог, и немедленно вернуться к его учению.
Таким образом обнаружился раскол группы. Мисс Дюрран поддержали пять зрячих девушек, десяток слепых девушек, несколько мужчин и женщин средних лет, тоже слепых, и не поддержал ни один из зрячих мужчин. При таких обстоятельствах не оставалось сомнений, что покинуть Тиншэм придется сторонникам Микаэля Бидли. Грузовики не были разгружены, ничто их не задерживало, и сразу после полудня они отбыли, оставив мисс Дюрран и ее последователей плыть или тонуть в соответствии со своими убеждениями.
Мисс Дюрран и зрячие девушки приступили к осмотру поместья. Большая часть дома была на замке, но в помещении для слуг кто-то недавно жил. Что произошло с людьми, присматривавшими за усадьбой, стало ясно, когда осмотрели фруктовый сад. Там среди рассыпанных фруктов лежали трупы мужчины, женщины и девочки. Рядом, зарывшись корнями в землю, терпеливо ждали два триффида. На образцовой ферме в дальнем углу поместья положение было такое же. Либо триффиды нашли дорогу в парк через какие-нибудь ворота, либо в парке еще раньше содержались неурезанные экземпляры, которые затем вырвались на свободу. Как бы то ни было, они представляли угрозу, и с ними следовало расправиться быстро, пока они не натворили новых бед. Мисс Дюрран послала одну девушку обойти ограду и запереть все ворота и калитки, а сама взломала дверь в оружейную комнату. Несмотря на отсутствие опыта, она вместе с другой молодой женщиной сумела отстрелить верхушки у всех триффидов, каких удалось обнаружить в поместье, а их оказалось двадцать шесть штук. Можно было надеяться, что больше в пределах ограды триффидов не осталось.
На следующий день они обследовали деревню и нашли там триффидов в значительных количествах. Уцелели только те жители, кто либо заперся у себя дома и намеревался отсиживаться, пока хватит припасов, либо не столкнулся с триффидами во время коротких вылазок за продовольствием. Всех их собрали и переправили в поместье. Они были здоровы и в большинстве полны сил, но сейчас были скорее обузой, чем помощниками, потому что среди них не оказалось ни одного зрячего.
В течение того же дня прибыли еще четыре молодые женщины. Две, сменяясь за рулем, пригнали груженый грузовик и привезли слепую девушку. Одна приехала в легковом автомобиле. Быстро осмотревшись, она заявила, что это заведение ей не подходит, и укатила дальше.
О Джозелле моя собеседница ничего не знала. Она никогда не слыхала ее фамилии и, вероятно, никогда ее не встречала.
Пока мы разговаривали, в зале вспыхнул электрический свет. Девушка посмотрела на лампы с благоговением, точно на небесное знамение. Она задула свечи и, продолжая трудиться над штопкой, время от времени поглядывала вверх, как бы желая убедиться, что лампы никуда не делись.
Через несколько минут вошел Коукер.
– Ваша работа? – спросил я, кивнув на лампы.
– Да, – признался он. – Здесь у них есть собственный генератор. Лучше использовать бензин, чем дать ему испариться.
– Вы хотите сказать, что мы все это время могли иметь здесь электрический свет? – спросила девушка.
Коукер посмотрел на нее.
– Надо было всего-навсего завести мотор, – сказал он. – Если вам нужен был свет, почему вы не завели мотор?
– Я не знала, что он есть, и, кроме того, я ничего не понимаю в моторах и электричестве.
Коукер продолжал задумчиво глядеть на нее.
– И поэтому вы сидели впотьмах, – сказал он. – Как по-вашему, долго вы протянете, если будете по-прежнему сидеть впотьмах, вместо того чтобы заниматься делом?
Его тон задел ее.
– Не моя вина, что я не разбираюсь в таких вещах.
– Не согласен, – возразил Коукер. – Это не просто ваша вина. Вы ее лелеете и холите. Более того, вы притворяетесь, будто вы слишком одухотворенная натура, чтобы разбираться в технике. Это дешевая и глупая форма тщеславия. Каждый является в мир круглым невеждой, но на то Бог и даровал ему – и даже ей – мозги, чтобы приобретать знания. Неспособность пользоваться собственными мозгами не есть достойная похвалы добродетель, даже женщин следует порицать за это.
Она рассердилась, что было вполне понятно. Впрочем, Коукер был зол с самого начала. Она сказала:
– Все это очень хорошо, но у разных людей ум действует в разных направлениях. Мужчины понимают, как работают машины и электричество. Женщины, как правило, такими вещами не очень интересуются.
– Не пытайтесь всучить мне стряпню из мифов и притворства, это не для меня, – сказал Коукер. – Вам прекрасно известно, что женщины управляются – вернее, управлялись с самыми тонкими и сложными механизмами, когда брали на себя труд разобраться в них. Но обычно бывало так, что они слишком ленивы и не желают брать на себя этот труд. На что это им, когда традицию милой беспомощности можно расценить как женскую добродетель? И когда можно свалить все дело на чьи-то плечи? Обычно это поза, и против нее никто не считает нужным выступить. Напротив, ее лелеют, мужчины ей подыгрывают, стойко ремонтируя для своей бедняжки пылесос и мужественно меняя перегоревшие лампы. Вся эта комедия полностью устраивала обе стороны. Жестокая практичность так хорошо гармонировала с душевной тонкостью и очаровательной беспечностью, и дурак тот, кто пачкает руки.
Он продолжал, окончательно войдя в раж:
– До сих пор мы могли себе позволить забавляться такого рода умственной ленью и игрой в паразитов. Целые поколения твердили о равенстве полов, но женщина кровно заинтересована в своей зависимости и не желает освобождаться от нее. Ей пришлось модифицировать свое поведение в соответствии с изменившимися условиями, но эти модификации были незначительны, да и они вызывали у женщин недовольство. – Он помолчал. – Вы сомневаетесь? Так вот, взгляните на какую-нибудь бойкую девчонку и на интеллектуальную женщину. Обе они, каждая по-своему, втирают очки, играя в высшую чувствительность. Но приходит война, приносит с собой общественные обязанности, и оказывается, что из той и другой можно сделать приличных механиков.
– Они обычно не становились хорошими механиками, – заметила девушка. – Об этом все говорят.
– А, защитный механизм в действии. Только позвольте вам заметить, что такие утверждения были в интересах почти всех. Впрочем, все равно до некоторой степени это было так, – признал он. – А почему? Да потому, что они учились наспех, без надлежащей школьной подготовки, и им вдобавок пришлось бороться против взлелеянного годами убеждения, будто такие интересы им чужды и слишком громоздки для их тонких натур.
– Не понимаю, отчего вы набросились именно на меня, – сказала она. – Не я ведь одна ничего не понимаю в этом несчастном моторе.
Коукер усмехнулся:
– Вы совершенно правы. Получилось нечестно. Я просто разозлился, что вот есть мотор, исправный, готовый к работе, и никто пальцем не пошевелил, чтобы завести его. Меня всегда выводит из себя тупое недомыслие.
– Тогда пойдите и выскажите все это мисс Дюрран, а не мне.
– Не беспокойтесь, выскажу. Но это касается не только ее. Это касается и вас, и всех остальных. Я в этом совершенно уверен, знаете ли. Времена изменились довольно радикально. Вы больше не можете сказать: «Ну, в таких делах я ничего не понимаю» – и оставить это дело кому-нибудь другому. Больше нет идиотов, путающих невежество с невинностью, вот что важно. И невежество перестало быть в женщине изюминкой или игрушкой. Оно делается опасным, смертельно опасным. Если все мы как можно скорее не научимся разбираться во множестве вещей, которые прежде нас не интересовали, то ни мы, ни наши подопечные долго не протянут.
– Не понимаю, с чего вам вздумалось изливать свое презрение к женщинам именно на меня – и все из-за какого-то грязного старого мотора, – сказала она обиженно.
Коукер поднял глаза к потолку:
– Великий боже! А я-то стараюсь втолковать ей, что у женщин есть все способности, стоит им только взять на себя труд применить их.
– Вы сказали, что мы паразиты. Думаете, что это приятно слышать?
– Я не собираюсь говорить вам ничего приятного. И я всего-навсего сказал, что в погибшем мире женщинам было выгодно играть роль паразитов.
– И все потому, что я ничего не понимаю в каком-то вонючем шумном моторе.
– Черт возьми! – сказал Коукер. – Послушайте, отцепитесь вы от этого мотора.
– А тогда зачем…
– Мотор просто оказался символом. Главное же состоит в том, что отныне нам всем придется многому учиться. И не тому, что нравится, а тому, что обеспечивает и поддерживает жизнь общины. Отныне нельзя будет просто заполнить избирательный бюллетень и сложить всю ответственность на кого-то другого. И нельзя будет считать, что женщина выполнила свой долг перед обществом, если убедила мужчину взять ее на содержание и предоставить ей укромный уголок, где она будет безответственно рожать детей и отдавать их еще кому-то для обучения.
– Все-таки я не понимаю, какое это имеет отношение к моторам…
– Послушайте, – сказал Коукер терпеливо. – Предположим, у вас есть ребенок. Кем бы вы хотели его видеть, когда он вырастет? Дикарем или цивилизованным человеком?
– Конечно, цивилизованным.
– Вот. А тогда будьте любезны обеспечить ему цивилизованное окружение. Все, чему он обучится, он узнает от нас. Мы все должны знать как можно больше, стать как можно более интеллигентными, чтобы дать ему максимум возможного. Это означает для нас тяжелый труд и напряженную работу мысли. Измененные условия должны повлечь за собой изменение взглядов.
Девушка собрала свою штопку. Несколько секунд она критически разглядывала Коукера.
– Мне кажется, с такими взглядами, как у вас, вам больше подойдет группа мистера Бидли, – сказала она. – Мы здесь не намерены ни менять своих взглядов, ни поступаться своими убеждениями. Именно поэтому мы отделились от той группы. Так что если вам не нравятся обычаи достойных респектабельных людей, вам лучше уехать отсюда. – Она фыркнула и удалилась.
Коукер смотрел ей вслед. Когда дверь за нею закрылась, он облегчил свои чувства с непринужденностью портового грузчика. Я расхохотался.
– А чего вы ожидали? – спросил я. – Вы встаете в позу и ораторствуете перед этой девицей, как будто она является собранием правонарушителей – да еще ответственных за всю западную социальную систему. И после этого вы удивлены, что она взбесилась.
– Я ожидал, что она внемлет голосу разума, – пробормотал Коукер.
– С какой стати? Большинство из нас внемлет голосу привычки. Она будет против любых изменений, разумных или неразумных, которые вступают в конфликт с внушенным ей представлением о хорошем и плохом; и она будет искренне убеждена, что проявляет твердость характера. Вы слишком торопитесь. Приведите человека в райские кущи, когда он только что утратил дом и семью, и райские кущи ему не понравятся; оставьте его там на некоторое время, и он начнет думать, что эти кущи напоминают ему утраченный дом, только дом был уютнее. Она приспособится со временем, это неизбежно… и будет искренне отрицать, что приспособилась.
– Другими словами, давайте просто импровизировать, никаких планов нам не нужно, из этого ничего не выйдет. Так?
– Вот тут на сцену выступает руководитель. Руководитель планирует, но он мудр и не говорит об этом. Когда возникает необходимость в переменах, он производит их как уступку – временную уступку, конечно – обстоятельствам, и если он хороший руководитель, он производит уступки в правильной последовательности и в окончательной форме. Планы всегда встречают очень веские возражения, но кто будет протестовать против уступок чрезвычайным обстоятельствам?
– Макиавеллизм какой-то. Я привык видеть цель и идти прямо к цели.
– Большинству людей это не подходит, хотя они и утверждают обратное. Они предпочитают, чтобы их уговаривали и упрашивали или даже погоняли. Тогда они никогда не совершат ошибки: если ошибка случится, это будет чья-то ошибка, а не их. Ломить прямо вперед – это механистический взгляд, а люди в массе не машины. У них есть свои умы, весьма приятные умы, которым легче всего на проторенной дороге.
– Кажется, вы не слишком верите, что у Бидли что-нибудь получится. Ведь Бидли – это план во плоти.
– У него будут свои неприятности. Но его группа сделала выбор, а здешняя публика все отрицает, – сказал я. – Они собрались здесь просто потому, что сопротивляются любому плану. – Я помолчал. Затем добавил: – Знаете, эта девица была права в одном. Вам здесь не место. Ее реакция есть пример того, с чем вы столкнетесь, если попытаетесь обращаться с ними по-своему. Стадо овец не гонят на рынок по прямой линии, и тем не менее всегда находится дорога, чтобы доставить их туда.
– Нынче вечером вы необычно циничны и блещете метафорами, – заметил Коукер.
Я возразил:
– Разве цинично знать, как пастух управляется со стадом?
– Некоторым может показаться, что цинично сравнивать людей с овцами.
– Но это менее цинично и более человечно, чем видеть в них кучу механизмов, приспособленных для управления на расстоянии.
– Гм, – сказал Коукер. – Это надо продумать.

Глава 11
…и дальше

Утро я провел довольно беспорядочно. Я ходил, помогал понемногу тут и там и задавал массу вопросов.
Ночь перед этим была отвратительной. Только когда я лег, я понял, что была для меня надежда найти в Тиншэме Джозеллу. Как ни был я утомлен после переезда, заснуть не удавалось: я лежал в темноте с открытыми глазами, чувствуя себя на мели и без будущего. Я был настолько уверен в том, что Джозелла с группой Бидли окажется здесь, что мне в голову не приходило задуматься, как быть дальше. Теперь я впервые осознал, что если бы даже я догнал Бидли, то совсем не обязательно нашел бы Джозеллу. Она ведь покинула Вестминстер совсем незадолго до меня и в любом случае должна была сильно отстать от группы. Очевидно, первым делом следовало подробно расспросить обо всех, кто приезжал в Тиншэм за последние два дня. Мне оставалось только одно – думать, что она направилась сюда. Это было моей единственной путеводной нитью. По-видимому, она зашла в университет и нашла написанный мелом адрес; но ведь могло случиться, что она туда не заходила, а поспешила покинуть зловонную могилу, в которую превратился Лондон.
Тяжелее всего мне было бороться с мыслью, что Джозелла заразилась этой чумой, уничтожившей обе наши команды. Но я старательно отгонял от себя эту мысль.
В бессонной ясности послеполуночных часов я сделал открытие: мое стремление встретиться с группой Бидли было весьма второстепенным по сравнению с желанием разыскать Джозеллу. Если я найду их, но Джозеллы с ними не будет… что ж, тогда мне придется подождать немного, но от поисков я не откажусь…
Когда я проснулся, постель Коукера была уже пуста. Я решил посвятить утро расспросам. Скверно было, что никто не догадался записывать имена тех, кто нашел Тиншэм неподходящим для себя и поехал дальше. Фамилии Джозеллы почти никто не знал, разве что некоторые, вспоминавшие ее с неодобрением. Мои попытки описать ее внешность ни к чему не привели. Я лишь с достоверностью установил, что девушки в синем лыжном костюме здесь никогда не было, но, с другой стороны, я не мог поручиться, что сейчас она одета именно так. Расспросы кончились тем, что я всем страшно надоел и окончательно разочаровался сам. Была слабая надежда, что Джозелла – это та девушка, которая сразу по прибытии уехала за день до нас, но вряд ли Джозелла оставила бы по себе столь тусклое воспоминание.
Коукер появился во время обеда. Он занимался тщательным обследованием жилых помещений. Он переписал весь живой инвентарь и выявил число слепых животных. Исследовал оборудование и механизмы на ферме. Все разведал относительно источников чистой воды. Заглянул на склады продовольствия и фуража. Выяснил, сколько слепых девушек были слепыми еще до катастрофы, и организовал для остальных тренировочные классы под их руководством.
Он обнаружил, что мужчины загнаны в тоску добронамеренными заверениями священника, будто для них найдется много полезной работы, например… э… плетение корзинок и… э… вязание, и Коукер сделал все возможное, чтобы рассеять эту тоску более интересными перспективами.
Повстречав мисс Дюрран, он предупредил ее, что если не удастся сделать так, чтобы слепые женщины сняли с плеч зрячих хотя бы часть работы, то все развалится через десяток дней; и что если будут услышаны молитвы священника о том, чтобы к общине присоединились еще новые слепые, то заведение станет совершенно нежизнеспособным. Он пустился далее в рассуждения о необходимости начать немедленно создавать резервы продовольствия и конструировать устройства, которые дадут возможность работать слепым мужчинам, но она резко оборвала его. Она была явно обеспокоена, хотя и не желала показать этого, но ее решительность, вызвавшая в свое время разрыв с группой Бидли, теперь столь же несправедливо обрушилась на Коукера. Закончила она тем, что, по ее сведениям, он и его воззрения вряд ли совместимы с духом общины.
– Беда в том, что она жаждет быть боссом, – сказал мне Коукер. – Это у нее в крови и не имеет ничего общего с возвышенными принципами.
– Какая клевета, – сказал я. – Вы просто хотите сказать, что безупречность ее принципов обязывает ее взять на себя всю ответственность и, таким образом, направлять и наставлять всех остальных является ее долгом.
– Это одно и то же, – сказал он.
– Да, но лучше сказать так, – возразил я.
Секунду он думал.
– Если она немедленно не возьмется за дело по-настоящему, этому заведению конец. Вы видели их хозяйство?
Я покачал головой. Я рассказал ему, как провел утро.
– Немного же вам удалось узнать. И что дальше? – спросил он.
– Я здесь не останусь. Поеду за Бидли и остальными, – ответил я.
– А если ее нет и там?
– Сейчас я просто надеюсь, что она там. Должна быть. Где же ей еще быть?
Он открыл было рот, но промолчал. Затем он сказал:
– Вы знаете, я поеду с вами. Возможно, принимая все во внимание, там мне тоже не очень обрадуются, как и здесь, но я это переживу. Я видел, как развалилось на куски одно начинание, и я предвижу, как развалится это – не так стремительно, может быть, и более страшным образом. Странно, не правда ли? Самые благородные намерения оборачиваются сейчас самыми опасными в мире. И это срам, потому что Тиншэм мог бы уцелеть даже с таким количеством слепых. Пока здесь нужно только брать, и так будет еще довольно долго. Им недостает только организованности.
– И желания быть организованными, – добавил я.
– Да, и этого тоже, – согласился он. – Вы знаете, беда в том, что катастрофа, несмотря ни на что, еще не дошла до сознания этих людей. И они не хотят браться за дело: им кажется, что это означало бы бесповоротный конец всему. А так они вроде бы застряли на даче, томятся и ожидают чего-то.
– Правда. Но неудивительно, – сказал я. – Даже нам пришлось пережить многое, чтобы убедиться, а они ведь не видели того, что видели мы. И потом, здесь, в провинции, нет этого ощущения беспросветности… окончательной гибели, что ли.
– Ну что ж, пусть они поскорее осознают все это, если хотят выжить, – сказал Коукер, оглядывая зал. – Спасительного чуда не будет.
– Дайте им время. Они осознают, как и мы. Вы всегда слишком торопитесь. Время, знаете ли, больше не деньги.
– Деньги не имеют значения, а время имеет. Сейчас им нужно думать об урожае, готовить мельницу, чтобы молоть муку, искать на зиму фураж для скота.
Я покачал головой:
– Это не так уж срочно, Коукер. В городах хранятся, должно быть, огромные запасы муки, и, судя по всему, потребителей для нее найдется немного. Мы еще долго сможем жить на капитал. Вот что действительно нужно было бы делать немедленно, так это обучать слепых. К тому времени, когда понадобятся рабочие руки, они должны научиться работать.
– Все равно, если не предпринять что-то, зрячие здесь скоро не выдержат. Достаточно, чтобы сдал один-другой, и все расползется по швам.
С этим мне пришлось согласиться.

К вечеру мне удалось найти мисс Дюрран. Никто не знал и знать не хотел, куда направилась группа Микаэля Бидли, но я не верил, что они не оставили никаких указаний для тех, кто последует за ними. Мисс Дюрран была недовольна. Я даже подумал сначала, что она откажется сообщить мне. И дело было не только в том, что я столь решительно предпочел другую общину. Серьезнее в этих обстоятельствах была потеря сильного мужчины, пусть даже с неподходящими принципами. Тем не менее она не дрогнула и не попросила меня остаться. В конце концов она резко сказала мне:
– Они направились в Дорсетшир, куда-то в район Биминстера. Больше я ничего не знаю.
Я вернулся и рассказал Коукеру. Он огляделся. Затем он покачал головой с каким-то сожалением.
– О’кей, – сказал он. – Мы покинем эту свалку завтра же.
В девять часов на следующее утро мы были уже в двенадцати милях от Тиншэма. Как и прежде, мы ехали в наших двух грузовиках. Мы сомневались, не взять ли более подвижную машину, оставив грузовики в пользу тиншэмской публики, но мне не хотелось расставаться со своим грузовиком. Я ведь сам грузил его и знал, что у меня в кузове. Кроме ящиков с противотриффидным снаряжением, вызвавших такое неодобрение у Микаэля Бидли, я собрал во время переезда из Лондона множество вещей, которые было бы трудно достать за пределами крупных городов: аккумуляторные батареи, несколько насосов, наборы хороших инструментов. Эти предметы можно было бы раздобыть и позже, но наступало время держаться от городов подальше, от больших и маленьких. С другой стороны, тиншэмская публика располагала собственным транспортом для доставки всего необходимого из городов, где еще не было признаков эпидемии. Так или иначе, два грузовика не составили бы разницы, и мы выехали так же, как и приехали.
Погода стояла все еще теплая. Некоторые деревни уже дышали смрадом, хотя на возвышенных местах запах был почти незаметен. Изредка в поле у обочины дороги мы видели трупы, но, как и в Лондоне, инстинкт загнал большинство жителей под крыши. Деревенские улицы были пустынны, пусто было и в окрестных полях, словно вся человеческая раса со своими домашними животными внезапно улетучилась с лица земли. Так было до Стипл-Хони.
С дороги, пока мы спускались по склону холма, деревушка была видна как на ладони. Она раскинулась на другом берегу небольшой сверкающей речки, над которой аркой нависал каменный мост. Это было тихое местечко, обступившее сонную церковь и очерченное по окраинам пунктиром белоснежных коттеджей. Казалось, никакие события за последние века не нарушали покой под его тростниковыми крышами. Но как и в других деревнях, ничто в нем не шевелилось и ни единый дымок не поднимался над его трубами. И вот, когда мы уже проехали середину склона, мои глаза уловили какое-то движение.
Слева от моста на том берегу стоял наискосок к дороге двухэтажный дом. С кронштейна на стене свисала гостиничная вывеска, а в окне над нею развевалось что-то белое. Подъехав ближе, я разглядел человека, который отчаянно махал нам полотенцем, высунувшись из окна. Я решил, что это слепой, иначе он выбежал бы на дорогу нам навстречу. И он не был болен, слишком уж энергично он размахивал своим полотенцем.
Я дал Коукеру сигнал и затормозил, едва мы съехали с моста. Человек в окне бросил полотенце. Он прокричал что-то неслышное в шуме моторов и скрылся. Мы выключили двигатели. Стало так тихо, что мы услышали в доме торопливый стук каблуков по деревянной лестнице. Дверь распахнулась, и человек, выставив перед собой руки, шагнул на улицу. Из-за ограды слева молнией хлестнул длинный жгут и ударил в него. Он пронзительно вскрикнул и упал.
Я схватил дробовик и вылез из кабины. Я осторожно обошел изгородь, пока не увидел триффида, затаившегося в тени куста. Тогда я снес ему верхушку.
Коукер тоже вышел из своего грузовика и встал рядом со мной. Он взглянул на труп человека, затем посмотрел на обезглавленного триффида.
– Да ведь он… нет, черт возьми, не может же быть, чтобы этот урод нарочно поджидал его здесь, – сказал он. – Простая случайность, наверное… Не мог же он знать, что человек выйдет из дверей… Не мог, ведь правда?
– А если мог? Сработал он очень точно, – сказал я.
Коукер обеспокоенно посмотрел на меня:
– Чертовски точно. Но вы же не хотите сказать…
– Все как сговорились ничему не верить о триффидах, – сказал я и добавил: – Поблизости могут быть еще другие.
Мы тщательно обследовали все укромные местечки по соседству, но ничего не нашли.
– Хорошо бы выпить, – предложил Коукер.
Если бы не пыль на прилавке, маленький бар в гостинице выглядел бы весьма обыкновенно. Мы налили себе виски. Коукер залпом проглотил свою порцию. Затем он обратил на меня встревоженный взгляд.
– Это мне не нравится. Совершенно не нравится. Послушайте, Билл, вы должны знать об этом гораздо больше, чем все остальные. Ведь не мог он… я хочу сказать, что он ведь просто случайно оказался там, правда?
– Мне кажется… – начал я и остановился, прислушиваясь к барабанной дроби снаружи.
Я пересек комнату и распахнул окно. Затем я всадил в обезглавленного триффида заряд из второго ствола – на этот раз в основание стебля. Барабанная дробь смолкла.
– Самое скверное в триффидах, – сказал я, когда мы налили по второй порции, – это те их свойства, о которых мы ничего не знаем. – И я рассказал ему о теориях Уолтера. Он содрогнулся:
– Не станете же вы серьезно уверять, что они «разговаривают», когда издают этот треск?
– Не знаю, – признался я. – Я, пожалуй, возьмусь утверждать, что это своего рода сигналы. Но Уолтер считал это самым настоящим «разговором», а уж он-то знал триффидов лучше, чем кто бы то ни было.
Я извлек расстрелянные гильзы и перезарядил ружье.
– И он в самом деле говорил об их превосходстве над слепым человеком?
– Это было много лет назад, – напомнил я.
– Все же… странное совпадение.
– Ничего странного, – возразил я. – Любой удар судьбы можно представить странным совпадением, если набраться терпения и подождать.
Мы выпили и повернулись, чтобы идти. Коукер посмотрел в окно. Затем он схватил меня за руку и показал на улицу. Из-за угла, раскачиваясь, вышли еще два триффида и заковыляли к ограде, служившей укрытием первому. Я подождал, пока они остановятся, и затем снес обоим макушки. Мы вылезли через окно, которое было достаточно удалено от любого возможного места засады, и направились к машинам, осторожно оглядываясь по сторонам.
– Еще одно совпадение? – спросил Коукер. – Или они пришли поглядеть, что случилось с их приятелем?
Мы выехали из деревни и помчались по узким проселочным дорогам. Мне показалось, что триффидов вокруг стало гораздо больше. А может быть, я просто не замечал их раньше? Или их действительно было меньше, поскольку мы ехали до этого по шоссейным дорогам? Я по опыту знал, что триффиды стремятся избегать твердых поверхностей, и считал, что такие поверхности, возможно, причиняют какое-то неудобство их ногам-корням. Подумав, однако, я постепенно пришел к убеждению, что их было много и раньше, причем относились они к нам не безразлично: не исключалось, что вовсе не случайно они двигались именно в нашу сторону, когда мы видели, как они ковыляют к шоссе через поля.
Более очевидное доказательство мы получили, когда триффид ударил в меня из-за живой изгороди. К счастью, целиться в движущуюся машину он не умел. Удар был нанесен на мгновение раньше, чем нужно, и жало оставило след из капелек яда на ветровом стекле перед моим лицом. Прежде чем он успел нанести второй удар, я был уже далеко. Но после этого я, несмотря на теплую погоду, закрыл окно рядом с собой.
В течение прошлой недели я думал о триффидах, только когда они были у меня перед глазами. Они встревожили меня и в доме у Джозеллы, и когда напали на нас в Хэмпстеде, но большую часть времени мне приходилось тревожиться совсем по другим, более насущным поводам. Теперь же, оглядываясь назад, вспоминая Тиншэм таким, каким он был до того, как мисс Дюрран очистила его с помощью дробовиков, и состояние деревень, через которые мы проезжали, я начал задавать себе вопрос: какую роль могли сыграть триффиды в исчезновении населения?
Через следующую деревню я ехал медленно, внимательно приглядываясь. В нескольких палисадниках я заметил трупы, лежащие там, по-видимому, не первый день, и почти в каждом случае где-нибудь поблизости оказывался триффид. По всему было видно, что триффиды становятся в засаду только на мягкой почве, куда можно на время ожидания зарыться корнями. Там же, где дверь дома открывалась прямо на улицу, увидеть труп можно было редко, а триффида – никогда.
Я представлял себе, что произошло в большинстве деревень. Жители выходили за едой. Пока они передвигались по мощеным участкам, они были в относительной безопасности; но стоило им покинуть тротуары или просто оказаться рядом с садовой оградой, как они попадали под смертельные удары. Кто-нибудь успевал вскрикнуть, и это усугубляло ужас оставшихся в домах. Время от времени голод выгонял на улицу следующего. Некоторым посчастливилось вернуться, но в большинстве они теряли ориентировку и бродили, пока не падали от истощения или не вступали в пределы досягаемости триффида. Уцелевшие могли догадаться, что происходит. Те, у кого был сад, могли услыхать свист жала, и они осознавали, что им остается только одна альтернатива: умереть от голода или разделить судьбу покинувших дом. Возможно, многие заперлись в домах, довольствуясь наличными запасами еды и ожидая помощи, которая никогда не придет. Такова, возможно, история человека из гостиницы в Стипл-Хони.
Мысль о том, что в деревнях, через которые мы проезжали, еще могли сохраниться изолированные группы уцелевших жителей, была не очень приятной. Она снова вызвала ощущение, знакомое нам по Лондону: по всем нормам цивилизованной жизни следует попытаться найти их и сделать для них что-нибудь; и горькое сознание того, что всякая попытка такого рода обречена на провал.
Та же самая проблема. Что здесь можно сделать с самыми лучшими намерениями, кроме как продлить агонию? Опять на время утихомирить свою совесть только для того, чтобы опять увидеть крах своих усилий?
Мне пришлось твердо сказать себе, что в район землетрясения не лезут, когда еще рушатся здания. Спасательные работы надо начинать, когда толчки прекратятся. Но доводы разума не облегчали душу. Старый профессор был прав, когда подчеркивал трудности психической адаптации.

Триффиды в большой степени усугубили катастрофу. Помимо плантаций нашей фирмы, в стране было множество других питомников. Они выращивали триффидов для нас, для частных покупателей, для продажи менее значительным компаниям, которые занимались переработкой триффидного масла; и большинство этих питомников по климатическим соображениям располагалось как раз на юге. Но их было больше, чем я думал, если все виденное нами было результатом более или менее равномерного распределения на местности вырвавшихся на волю триффидов. И уж совсем не успокаивала мысль о том, что ежедневно все новые и новые экземпляры достигают зрелости, а урезанные триффиды медленно, но верно восстанавливают свои жала…
Сделав еще две остановки – одну для обеда и другую для заправки горючим, – мы въехали в Биминстер ранним вечером примерно в половине пятого. Мы доехали до центра города, не обнаружив никаких признаков пребывания здесь группы Бидли.
На первый взгляд здесь все было мертво, как и в других местах, которые мы видели сегодня. Главная улица с ее магазинами была пуста, только у обочины на одной стороне стояли два грузовика. До них оставалось еще метров двадцать, когда из-за них выступил человек с винтовкой. Он выстрелил поверх моей головы и затем снизил прицел.

Глава 12
Тупик

С предупреждением такого рода приходилось считаться. Я затормозил.
Человек был высок и светловолос. Обращаться с винтовкой он умел. По-прежнему держа меня на прицеле, он дважды мотнул головой в сторону. Я воспринял это как предложение выйти из кабины. Спустившись на землю, я показал ему пустые руки. Когда я подошел к нему, из-за грузовика вышел еще один мужчина в сопровождении девушки. За моей спиной раздался голос Коукера:
– Опусти свою пушку, приятель. Ты у меня как на ладони.
Светловолосый поглядел в сторону Коукера. Я мог бы прыгнуть на него в этот момент, но я сказал:
– Он прав. И вообще мы люди мирные.
Светловолосый неохотно опустил винтовку. Коукер, который спустился из своего грузовика под прикрытием моей машины, вышел из-за прикрытия.
– В чем дело? – спросил он. – Человек человеку волк?
– Вас только двое? – спросил второй человек.
Коукер взглянул на него:
– А вы чего ждали? Целой бригады? Нет, нас только двое.
Все трое облегченно вздохнули. Светловолосый объяснил:
– Мы думали, что вы какая-нибудь банда из большого города. Мы все время ждем, что они начнут набеги за продовольствием.
– О, – сказал Коукер. – Значит, вы давно уже не видели больших городов. Если это ваша единственная забота, можете спать спокойно. Все банды, какие там есть, озабочены сейчас совсем другим. Они делают – если мне будет позволено так выразиться – то же самое, что и вы.
– И вы думаете, что они не придут сюда?
– Я совершенно уверен, что нет. – Он оглядел их. – Вы не из группы Бидли?
Они озадаченно переглянулись.
– Жаль, – сказал Коукер. – Это была бы наша первая удача за очень долгое время.
– А что такое группа Бидли? – спросил светловолосый.
После нескольких часов в кабине, прогретой солнцем, я чувствовал себя совсем иссохшим и увядшим. Я предложил перенести разговор с улицы в какое-нибудь более подходящее место. Мы обошли их грузовики, пробираясь через знакомый хаос ящиков, банок с чаем, окороков, мешков с сахаром, пакетов с солью и всего прочего, и вступили в небольшой бар. За элем мы с Коукером коротко рассказали им обо всем, что мы делали и что мы знали. Затем наступила их очередь.
Как оказалось, они были активным отрядом группы из шести человек. Остальные, две женщины и один мужчина, остались дома, в здании, которое было избрано в качестве резиденции.
Седьмого мая около полудня светловолосый и девушка мчались в автомобиле на запад. Они собирались провести две недели в Корнуэлле, и им было очень весело в дороге, когда где-то поблизости от Крюкерна на них надвинулся из-за поворота двухэтажный автобус. Легковой автомобиль врезался в него, и последнее, что помнил светловолосый, была чудовищная громада автобуса, нависшая над ними, как скала.
Он очнулся в постели и, подобно мне, был поражен таинственной тишиной. Если не считать нескольких ссадин, мелких порезов и гула в голове, ничего плохого с ним, видимо, не случилось. Полежав и никого не дождавшись, он отправился на разведку и понял, что находится в крошечной провинциальной больнице. В соседней палате он обнаружил свою девушку и еще двух женщин, из которых одна была в сознании, но не могла передвигаться, потому что нога и рука у нее были в гипсе. В другой палате оказалось двое мужчин: один – вот этот его нынешний товарищ по группе и другой – со сломанной ногой. Всего в больнице было одиннадцать человек, из них восемь зрячих. Двое слепых были прикованы к постели и серьезно больны. Никто из обслуживающего персонала не появлялся. Светловолосому и его товарищам пришлось несколько труднее, чем мне. Они долго не решались покинуть больницу, делали все возможное для беспомощных больных, не понимая, что происходит, надеясь, что вот-вот кто-нибудь придет на помощь. Они не имели ни малейшего представления, что случилось с ослепшими и как их лечить. Они могли только кормить их и стараться их утешить. Двое слепых умерли на следующий день. Третий исчез, и никто не видел, как он ушел. Пассажиры автобуса, пострадавшие при столкновении, были местными жителями. Едва оправившись, они ушли из больницы разыскивать родственников. Группа сократилась до шести человек, из которых двое были с переломами конечностей.
К тому времени они осознали, что бедствие велико и им, по крайней мере временно, придется рассчитывать только на себя. Но об истинном размахе случившегося они еще не имели представления. Они решили оставить больницу и найти более подходящее место, воображая, что в городах еще уцелело много зрячих и дезорганизация может привести к разного рода эксцессам. Они ежедневно ожидали нашествия голодных, которые двинутся на них из разоренных городов подобно армиям саранчи. Поэтому главной их заботой было запасать продовольствие и готовиться к осаде.
Выслушав наши заверения в том, что такое нашествие совершенно исключено, они довольно уныло переглянулись.
Странное это было трио. Светловолосый оказался служащим фондовой биржи, звали его Стефен Бреннел. Его подруга была хорошенькая, отлично сложенная девушка, склонная иногда покапризничать и изобразить раздражение, но решительно неспособная чему-либо удивляться по-настоящему. До катастрофы она чем только не занималась: разрабатывала новые фасоны платьев и продавала их, исполняла мелкие роли в кино и из-за этого упускала верные шансы поехать в Голливуд, выступала хозяйкой в третьеразрядных клубах и уклонялась от исполнения этих обязанностей всеми доступными ей способами; таким «способом» и был, вероятно, несостоявшийся пикник в Корнуэлле. Она была непоколебимо убеждена, что с Америкой ничего серьезного не произошло и что надо только немного продержаться, а там примчатся американцы и наведут порядок. Из всех, кого я встречал после катастрофы, это было самое спокойное существо. Правда, порою она тосковала по ярким огням рекламы, но в то же время она твердо верила, что американцы вот-вот восстановят все это.
Третий член трио, смуглый молодой человек, имел против судьбы зуб. Он много работал и много копил, пока не завел собственную радиомастерскую, и у него была мечта. «Взгляните на Форда, – говорил он, – и взгляните на лорда Нуффилда – он начинал с велосипедной мастерской, которая была ничуть не больше моей радиомастерской, а чего он достиг! Такую же штуку проделаю и я. Но взгляните на эту дьявольщину, которая творится вокруг! Это же нечестно!» Судьба, как ему казалось, не желала больше Фордов и Нуффилдов, но он не собирался покоряться. Это только перерыв, ниспосланный для его испытания. Придет время, и мы снова увидим его в радиомастерской, твердо стоящим на первой ступеньке к миллионерству.
Но и они, увы, ничего не знали о группе Микаэля. Единственно, с кем они столкнулись, была группа людей в деревне на границе с Девонширом, где двое с дробовиками порекомендовали им никогда больше не ходить в том направлении. Люди эти, судя по всему, были местными жителями. Коукер заметил, что эта группа, по-видимому, очень мала.
– Если бы у них была большая группа, они бы меньше боялись и проявили бы больше любопытства, – утверждал он. – Но если группа Бидли все-таки где-нибудь поблизости, мы рано или поздно найдем ее. – Он повернулся к светловолосому и предложил: – Давайте держаться вместе, как вы считаете? Мы умеем работать, а когда мы найдем их, нам всем будет проще договориться с ними.
Трое вопросительно переглянулись и затем кивнули.
– Ладно, – согласился светловолосый. – Помогите нам погрузиться, и поедем.

По-видимому, Чаркотт-Олд-Хаус был некогда укрепленным замком. Сейчас его укрепляли заново. Когда-то в прошлом защитный ров осушили, однако Стефен считал, что ему удалось удачно нарушить дренажную систему и ров постепенно вновь заполнится водой. Он планировал затем взорвать засыпанные участки рва и восстановить круговую защиту полностью. Наши новости лишили эти приготовления всякого смысла и вызвали у него некоторое уныние и досаду. Каменные стены дома были толстые. Из трех окон фасада торчали пулеметные дула, и еще два пулемета были установлены на крыше. В холле был наготове небольшой арсенал минометов и огнеметов, которыми он очень гордился.
– Мы нашли военный склад, – объяснил он, – и потратили целый день, чтобы стащить сюда это вооружение.
Глядя на коллекцию оружия, я впервые осознал, что, будь катастрофа не такой сокрушительной, она принесла бы людям много больше страданий. Если бы уцелело хотя бы десять – пятнадцать процентов населения, весьма возможно, что крошечные общины вроде этой действительно были бы вынуждены жестоко отбиваться от наседающих толп голодных людей. Но в настоящей ситуации Стефен, видимо, совершил свои военные приготовления напрасно. Впрочем, не все. Я показал на огнеметы.
– Это может пригодиться против триффидов, – сказал я.
Он ухмыльнулся:
– Вы правы. Очень действует. Единственное, для чего мы их применяли. И кстати, это единственное оружие, которое обращает триффидов в бегство. Можете в клочья разбить триффида пулями, он с места не сдвинется. Наверное, они просто не знают, с какой стороны идет уничтожение. Но дайте им попробовать горячего из этой штуки, и они удерут со всех ног.
– Сильно они вам досаждают? – спросил я.
Оказалось, что не очень. Время от времени один, а то и два или три приближаются к дому, и тогда их отгоняют огнеметом. Во время экспедиций группа несколько раз попадала в опасные положения, но обычно они покидают грузовик только в застроенных районах, где триффиды встречаются редко.

Вечером после наступления темноты мы все поднялись на крышу. Луна еще не взошла. Ландшафт перед нами тонул в непроглядном мраке. Сколько мы ни вглядывались, никому из нас не удалось разглядеть ни малейшего огонька. И никто из группы Стефена не видел в дневное время ничего похожего на дым. Когда мы возвращались в освещенную лампой комнату, я был в подавленном настроении.
– Остается только одно, – сказал Коукер. – Придется разделить район на участки и обшарить их.
Но в голосе его не было убежденности. По-моему, он считал, подобно мне, что группа Бидли продолжала бы по ночам сигнальный свет, а днем давала бы сигнал как-нибудь иначе – например, столбом дыма.
Однако более разумного предложения не было, и мы принялись трудиться над картой района, размечая участки и стараясь при этом, чтобы каждый участок включал возвышенности для лучшего обзора.
На следующее утро мы отправились на грузовике в город и оттуда разъехались на легковых машинах в разные стороны. Поиски начались.
Вне всякого сомнения, это был для меня самый печальный день с тех пор, как я бродил по Вестминстеру в поисках Джозеллы.
Правда, на первый взгляд было не так уж плохо. Была пустынная дорога под солнцем, была свежая зелень раннего лета. Были дорожные указатели, которые по-прежнему показывали, как попасть в Экзетер и Уэст и в другие места. Иногда, хотя и редко, были птицы. И были цветы у проселочных обочин, такие же, как всегда.
Но было и другое. Были поля, где валялись трупы коров и бродил слепой скот, ревели от боли недоенные коровы, отрешенно стояли пугливые овцы, запутавшиеся в зарослях ежевики или в колючей проволоке, а другие овцы бесцельно кружили по пастбищам или умирали от голода с выражением упрека в слепых глазах.
Проезжать вблизи от ферм становилось тошно. На всякий случай я оставил себе для вентиляции только узкую щель в верхней части окна, но я закрывал и эту щель, когда впереди на дороге показывалась ферма.
Триффиды были на свободе. Я видел, как они ковыляют через поля, как неподвижно стоят возле изгородей. На многих фермерских дворах они нашли себе по вкусу кучи отбросов и угнездились в них, терпеливо ожидая, пока мертвый скот достигнет должной стадии разложения. Я смотрел теперь на них с омерзением, какого они прежде никогда во мне не вызывали. Чудовищные, чуждые нам твари. Кто-то из нас вызвал их к жизни и кто-то из нас в безоглядной алчности расселил по всему свету. Мы не можем даже винить за них природу. Мы их создали сами, как создавали прекрасные цветы или гротескные пародии на собак. Я возненавидел их не только за плотоядность: им шло на пользу наше бедствие, они процветали на наших трупах…
Шли часы, и ощущение одиночества нарастало. На каждом холме, на каждой возвышенности я останавливался, чтобы осмотреть окрестности в полевой бинокль. Однажды я заметил дым, но когда подъехал, то увидел всего лишь несколько вагонов, догорающих на рельсах. Не знаю, что там произошло, кругом по-прежнему не было ни души. В другой раз флаг на шесте погнал меня к какому-то домику; но в домике было тихо. Потом на склоне отдаленного холма я заметил мелькание чего-то белого; однако, направив туда бинокль, я обнаружил несколько мечущихся в панике овец и среди них триффида, который раз за разом безрезультатно бил жалом в их защищенные шерстью спины. Живых людей я не видел нигде.
Я сделал остановку, чтобы поесть. Я ел быстро, вслушиваясь в тишину, которая действовала мне на нервы, торопясь скорее закончить и снова пуститься в путь, чтобы слышать хотя бы шум мотора.
Начались галлюцинации. Я видел руку, машущую мне из окна, но это оказалась не рука, а ветка дерева, качающаяся перед домом. Я видел посередине поля человека, который стоял и смотрел в мою сторону, но в бинокль рассмотрел только пугало. Я слышал зовущие голоса, еле слышные за шумом мотора, я останавливался и выключал двигатель, но голосов не было, не было ничего, только где-то вдали мычала недоенная корова.
Мне пришло в голову, что по всей стране, наверное, разбросаны одинокие мужчины и женщины, которые считают, что они остались одни, что только они уцелели в катастрофе. И я испытывал к ним острую жалость.
Всю вторую половину дня я буквально в отчаянии продолжал упрямо рыскать по своему участку, уже потеряв всякую надежду. В конце концов, однако, я пришел к убеждению, что в этом районе большая группа людей может остаться незамеченной только в том случае, если будет искусно прятаться. Я не был в состоянии обшарить каждый проселок и каждую тропинку, но зычные звуки моего сигнала огласили на участке каждый акр. Тогда я сдался и поехал обратно в город. Я вернулся к нашему грузовику в самом мрачном настроении. Никого еще не было, и чтобы провести время и избавиться от холода в груди, я зашел в ближайший кабачок и налил себе хорошую порцию бренди.
Следующим вернулся Стефен. Видимо, поездка подействовала на него так же, как на меня: в ответ на мой вопросительный взгляд он только помотал головой и схватился за бутылку. Минут через десять к нам присоединился тщеславный радиомастер. Он привез с собой обалдевшего растрепанного парня, который не мылся и не брился, наверное, несколько недель. Этот субъект болтался на дороге – видимо, это занятие было его единственной профессией. Как-то вечером (он не помнил даже, в какой день) он забрался на ночь в отличный сарай. Накануне он прошел больше, чем обыкновенно, и потому заснул как убитый. На следующее утро он проснулся в мире кошмаров. Он до сих пор не уверен, кто сошел с ума – он сам или остальная вселенная. У нас составилось мнение, что хотя он, может быть, немного и не в себе, но у него сохранилось ясное и точное представление о том, как поступают с пивом.
Прошло еще полчаса, и появился Коукер. Он вошел в сопровождении здоровенного щенка и поразительно старой леди. Она была, видимо, в самом лучшем своем платье. Ее чистота и аккуратность разительно контрастировали с обликом нашего первого новобранца. Она с благовоспитанной нерешительностью остановилась в дверях кабачка. Коукер взял на себя церемонию представлений.
– Это миссис Форсетт, – провозгласил он, – единственная владелица Универсального магазина Форсетта в коллекции из десятка домишек, двух пивных и одной церквушки, каковая коллекция известна под названием Чиппингтон-Дёни. Миссис Форсетт умеет готовить. Знали бы вы, как она готовит!
Миссис Форсетт приветствовала нас с достоинством, приблизилась с уверенностью, уселась с осмотрительностью и снизошла к предложенному ей стаканчику портвейна, за которым последовал еще один стаканчик.
В ответ на наши расспросы она призналась, что в роковой вечер и последовавшую за ним ночь она очень крепко спала. Почему так случилось – она не стала рассказывать, а мы не стали спрашивать. Она спала, и поскольку ее никто не беспокоил, она проспала до полудня. Проснувшись, она чувствовала себя неважно и потому не поднималась до вечера. Ей показалось странным, но знаменательным, что никто не потребовал ее за прилавок. Когда она наконец встала и подошла к двери, она увидела в своем саду «одну из этих триффидных тварей» и человека, лежавшего на тропинке перед воротами, вернее, его ноги. Она уже хотела выйти и посмотреть, что с ним, но тут триффид шевельнулся. Она едва успела захлопнуть дверь. Вероятно, для нее это было неприятным переживанием – воспоминание о нем подвигло ее на третий стаканчик портвейна.
Затем она стала ждать, пока кто-нибудь придет и уберет триффида и труп. Ей было странно, что никто не приходит, но она не испытывала особых неудобств, потому что продуктов в магазине было достаточно. Так она и ждала, когда Коукер заметил дым ее печки, отстрелил у триффида верхушку и зашел посмотреть, что у нее делается, объяснила она, с восхитительной рассеянностью наливая себе четвертый стаканчик.
Она угостила Коукера обедом, а он в благодарность дал ей совет. Было нелегко внушить ей представление об истинном положении вещей. Отчаявшись, он предложил ей самой поглядеть на то, что делается в деревне, только держаться подальше от триффидов, а он к пяти часам вернется и узнает ее мнение. Он вернулся и увидел, что она полностью собралась, уложила багаж и готова ехать немедленно.
Вечером, вернувшись в Чаркотт-Олд-Хаус, мы снова обступили карту. Коукер принялся намечать новые районы поисков. Мы следили за ним без всякого энтузиазма. И тогда Стефен сказал то, что думали все, в том числе и сам Коукер:
– Послушайте, мы обшарили все в радиусе пятнадцати миль. Ясно, что поблизости их нет. Или ваши сведения неверны, или они решили здесь не останавливаться и поехали дальше. Я считаю, что продолжать поиски так, как сегодня, не имеет смысла.
Коукер положил циркуль.
– Что же вы предлагаете?
– Понимаете, по-моему, мы могли бы очень быстро и очень точно проделать все это с воздуха. Бьюсь об заклад, всякий, кто услышит звук мотора самолета, немедленно выскочит и начнет подавать какие-нибудь знаки.
Коукер покачал головой:
– И как это мы раньше об этом не подумали? Нужен, конечно, вертолет… Только где его найти? И кто будет пилотом?
– Я берусь запустить в воздух такую штуку, – уверенно сказал радиомастер.
Что-то в его тоне вызывало сомнение.
– Вы хоть раз водили вертолет? – спросил Коукер.
– Нет, – признался радиомастер. – Но я думаю, ничего там такого сложного нет. Была бы сноровка.
– Гм, – сказал Коукер, недоверчиво глядя на него.
Стефен вспомнил, что неподалеку находятся две базы ВВС, а от Йовила начиналась линия аэротакси.

Вопреки нашим сомнениям, радиомастер не ударил лицом в грязь. Он был, очевидно, убежден, что инстинктивное знание механизмов не подведет его. Повозившись полчаса, он поднял вертолет в воздух и привел его в Чаркотт.
Четыре дня подряд машина парила над районом по расширяющимся окружностям. Два дня наблюдения вел Коукер, на остальные два дня его заменил я. Всего мы обнаружили десять небольших групп. Ни в одной из них ничего не знали о группе Бидли, и ни в одной из них не было Джозеллы. Заметив группу, мы садились. Обычно она состояла из двух или трех человек, самая крупная состояла из семи. Они с радостной надеждой встречали нас, но их интерес к нам сразу пропадал, как только они узнавали, что мы не являемся разведывательным отрядом спасателей, а представляем такую же небольшую группу. Мы не могли предложить им ничего, чего бы они не имели. Некоторые в своем разочаровании начинали разговаривать в оскорбительных и угрожающих тонах, но большинство снова впадало в апатию. Как правило, они не высказывали желания объединяться с другими группами; они хотели только набрать всего побольше, устроиться поуютнее и ждать американцев, которые уж просто-таки обязаны найти какой-нибудь выход. Эта идея была широко распространена и глубоко укоренилась. Наши заверения, что выжившие американцы скорее всего по горло заняты своими делами, воспринимались как попытки облить холодной водой. Американцы, утверждали они, никогда бы не допустили, чтобы такое безобразие случилось у них в стране. Все же, невзирая на веру в доброго американского дядюшку, мы оставляли каждой группе карту с расположением всех других групп, обнаруженных на этот день, так что, если бы они передумали, они могли бы объединиться с ними.
Эти полеты далеко не были развлечением, хотя они, во всяком случае, были лучше одиноких поездок по пустынным полям. Однако в конце четвертого дня было решено прекратить поиски.
Так по крайней мере решили остальные. У меня было совсем другое отношение к этому. У меня была личная цель. Они же искали и могли найти только незнакомых людей. Для меня поиски группы Бидли были средством, а не самоцелью. Если бы я нашел ее и Джозеллы бы там не оказалось, я бы все равно продолжал искать. Но я не мог ожидать, чтобы остальные бросили все и посвятили свое время моим личным делам.
Мне было странно, что я нигде не встретил ни одного человека, который бы кого-нибудь искал. Если не считать Стефена и его подруги, каждый был отрезан от всех друзей и родных, соединявших его с прошлым, и начинал новую жизнь с совершенно незнакомыми людьми. Один только я очень быстро обрел новую привязанность за такой короткий срок, что даже не подозревал, какое это будет иметь значение для меня.
После того как решили прекратить поиски, Коукер сказал:
– Ну ладно. Теперь следует подумать, что мы будем делать для себя.
– Будем запасаться на зиму и жить, – отозвался Стефен. – Что же еще?
– Я все время думаю об этом, – сказал Коукер. – Возможно, какое-то время этого будет достаточно. А потом?
– Если даже у нас кончатся запасы, не страшно, – сказал радиомастер. – Кругом всего полно.
– Американцы будут здесь до Рождества, – объявила подруга Стефена.
– Послушайте, – терпеливо сказал Коукер. – Давайте пустим американцев по ведомству журавлей в небе. Напрягитесь и представьте себе мир, в котором нет никаких американцев. Можете?
Девушка вытаращила на него глаза.
– Куда же они девались? – сказала она.
Коукер печально вздохнул. Он повернулся к радиомастеру.
– Эти магазины и склады будут существовать не вечно. В новом мире нам дан хороший старт. Для начала у нас в руках порядочный капитал. Но он исчерпается. Правда, мы не съедим всего, что можно взять, всего не съесть даже нашим внукам. Но ведь съестное долго не протянет. Большая его часть испортится. И речь не только о еде. Рассыплется рано или поздно все, может быть, и не так скоро, но наверняка. Если мы хотим иметь в следующем году свежую пищу, нам придется выращивать ее самим. И может быть, еще не так скоро, но все-таки наступит время, когда нам придется делать самим все. Наступит время, когда износится или проржавеет последний трактор, кончится горючее и мы окончательно вернемся к природе и благословим лошадей, если они у нас еще будут.
Сейчас у нас передышка, ниспосланная нам небом передышка, и мы должны воспользоваться ею, чтобы прийти в себя и приняться за дело. Позже нам придется пахать, еще позже – учиться ковать лемехи, а еще позже – учиться выплавлять железо. Мы сейчас на пути, который поведет нас назад, назад, назад, пока мы не научимся – если только мы сможем научиться – производить все, что потребляем. Только тогда мы остановимся на этом пути в первобытное состояние. Но как только мы остановимся, мы, вероятно, снова медленно поползем вверх.
Он оглядел нас, чтобы удостовериться, следим ли мы за его словами.
– Мы можем сделать это. Если захотим. Самое ценное в нашем хорошем старте – это знание. Мы избавлены от тех трудностей, которые пришлось преодолевать нашим предкам. Все, что нам надо, содержится в книгах, нам остается только взять на себя труд пойти и прочесть их.
Все глядели на Коукера с любопытством. Они впервые слышали, как он ораторствует.
– Я читал историю, – продолжал он, – и знаю из нее, что для использования знаний необходимо свободное время. Там, где каждому приходится работать ради куска хлеба до седьмого пота и где нет ни минуты свободного времени для мысли, там знание застаивается, и народ тоже. Люди, которые мыслят, не являются производителями материальных благ, они, как может показаться, почти полностью живут за счет других. Но в действительности они представляют собой долгосрочный вклад. Знания вырастали в больших городах и институтах, их содержал труд на полях и в малых городах. Вы с этим согласны?
Стефен сдвинул брови:
– Более или менее… Но я не понимаю, к чему вы клоните.
– А вот к чему. Рациональное количество людей в общине. Наша община благодаря своему размеру может рассчитывать только на животное существование и деградацию. Если нас по-прежнему будет всего десять человек, то нам конец. Неизбежно постепенное и бессмысленное вымирание. Когда пойдут дети, мы сможем урвать от наших трудов очень немного времени, чтобы дать им хотя бы самое зачаточное образование; пройдет поколение, и мы будем иметь дикарей или олухов. Для того чтобы удержаться на нынешнем уровне, чтобы иметь возможность использовать знания в библиотеках, нам необходим учитель, врач и руководитель. Мы должны быть в состоянии прокормить их, пока они помогают нам.
– Ну? – сказал Стефен после паузы.
– Я все думаю о той общине, которую мы с Биллом видели в Тиншэме. Мы вам о ней рассказывали. Женщина, которая там верховодит, нуждается в помощи, нуждается отчаянно. У нее на руках пятьдесят или шестьдесят человек, из них всего дюжина зрячих. Так у нее дело не пойдет. И она это знает… но не желает признавать это перед другими. Она не попросила нас остаться, потому что не желает быть у нас в долгу. Но она была бы рада, если бы мы вернулись и попросили принять нас.
– Господи, – сказал я, – вы хотите сказать, что она намеренно пустила нас по ложному следу?
– Не знаю. Возможно, я несправедлив к ней. Но разве не странно, что мы не нашли здесь никаких следов Бидли и компании? Одним словом, не знаю, добивалась ли она этого, но в результате я все же решил вернуться туда.
Хотите знать почему? На это есть две причины. Первая: если эту общину не взять в руки, она разложится, и это будет срамом и растратой человеческого материала. Вторая причина: в Тиншэме гораздо удобнее, чем здесь. Там есть ферма, которую ничего не стоит привести в порядок. Практически поместье там является самодовлеющей хозяйственной единицей, а при нужде оно может быть и расширено.
Еще важнее такое обстоятельство. Тиншэмская община достаточно многочисленна, чтобы выкроить время для обучения и нынешних слепых, и их зрячих детей, и я приложу все усилия, чтобы это сделать. А если надменной миcc Дюрран это не понравится, пусть она пойдет и утопится.
Теперь дело вот в чем. Я думаю, что смог бы сделать это и сам. Но я уверен, что, если бы мы поехали туда всей компанией, мы бы все реорганизовали и наладили работу в течение нескольких недель. И мы бы жили в общине, которая будет расти и предпримет чертовски удачную попытку выдержать, несмотря ни на что. Или нам остается сидеть здесь маленькой группкой, обреченной на деградацию и отчаянное одиночество. Ну, что вы на это скажете?
Были споры, были вопросы о деталях, но по существу сомнений почти не было. Те, кто выезжал на поиски, знали, что такое отчаянное одиночество. Ни у кого не было привязанности к нынешней резиденции. Ее в свое время выбрали как хорошую оборонительную позицию – и только. Большинству уже невмоготу стало переносить полную изоляцию от мира. Мысль о более многочисленной и разнообразной компании уже сама по себе была привлекательной. Через час разговор шел о транспорте и порядке переезда, и предложение Коукера было окончательно принято. Сомневалась еще только подруга Стефена.
– Этот самый Тиншэм… он хоть значится на карте? – спросила она недовольно.
– Не беспокойтесь, – утешил ее Коукер. – Он значится на всех лучших американских картах.

Рано утром на следующий день я понял, что в Тиншэм я не поеду. Может быть, когда-нибудь потом, но не сейчас…
Моим первым побуждением было ехать со всеми, хотя бы для того, чтобы выжать из мисс Дюрран правду о группе Бидли. Но я вновь вынужден был с беспокойством признаться, что не уверен, с ними ли Джозелла, ведь, говоря по правде, все сведения, которые мне удалось собрать, говорили не в пользу этого. Через Тиншэм она почти наверняка не проезжала. Но если она уехала не за группой Бидли, то куда? Маловероятно, чтобы в университете имелся еще один адрес, который я проглядел…
И тут, словно вспышка света, меня озарило воспоминание о нашем разговоре в той роскошной квартире. Я как бы вновь увидел Джозеллу, как она сидит в голубом бальном платье и огни свечей вспыхивают в брильянтах. Мы говорили… «Как насчет Суссекского Даунса? Я знаю там, на северной стороне, славный старый фермерский дом…» И тогда я понял, что мне делать…
Утром я сказал об этом Коукеру. Он мне сочувствовал, но явно старался не слишком меня обнадеживать.
– Ну что ж, поступайте, как вам кажется лучше, – сказал он. – Я надеюсь… В общем, вы знаете, где мы будем находиться, и вы можете оба приехать в Тиншэм и помочь нам протаскивать эту бабу через обруч, пока она не образумится.
В то утро разразилась непогода. Лил проливной дождь, когда я снова влезал в знакомый грузовик. Коукер вышел проводить меня. Я знаю, почему он сделал это. Он никогда не говорил об этом ни слова, но я чувствовал, что его мучают воспоминания о своем первом отчаянном предприятии и о его последствиях. Он стоял возле кабины, волосы его слиплись, по лицу и за шиворот текла вода, и он протянул мне руку.
– Будьте осторожны, Билл. Карет «скорой помощи» у нас теперь нет, а ваша подруга наверняка предпочитает, чтобы вы явились к ней в целости и сохранности. Желаю вам счастья… и передайте ей мои извинения за все, когда вы ее найдете.
Он сказал «когда», но звучало это как «если».
Я пожелал им удачи в Тиншэме. Затем я включил зажигание, и грузовик, разбрызгивая грязь, помчался по мокрой дороге.

Глава 13
Путешествие в надежде

Утро было испорчено мелкими бедами. Сначала в карбюраторе оказалась вода. Затем я ухитрился проехать десяток миль на север в полной уверенности, что еду на запад, а когда повернул назад, у меня отказало зажигание, и я остановился на открытом всем ветрам холме в совершенно пустынной местности. Эти задержки сильно испортили бодрое настроение, с которым я пустился в дорогу. К тому времени, когда я справился с неполадками, был уже час дня и погода прояснилась.
Выглянуло солнце. Все вокруг стало ярким и свежим, но, хотя следующие двадцать миль я проехал без происшествий, мною вновь овладела тоска. Теперь я был по-настоящему предоставлен самому себе и не мог отделаться от ощущения одиночества. Оно вновь нахлынуло на меня, как в тот день, когда мы разделились, чтобы искать Микаэля Бидли; только теперь оно было вдвое сильнее… Раньше одиночество было для меня просто чем-то нежелательным, невозможностью перекинуться словом, чем-то, разумеется, временным. В тот день я узнал, что это нечто гораздо более страшное. Оно могло давить и угнетать, могло искажать привычные масштабы и играть опасные шутки с разумом. Оно зловеще пряталось всюду, натягивая нервы и звеня в них тревогой, не давая ни на минуту забыть, что никто тебе не поможет и никому ты не нужен. Оно доказывало тебе, что ты атом, летящий в пустоте, и оно ждало случая напугать тебя, напугать чудовищно – вот чего оно добивалось и чего нельзя было ему позволить…
Лишить стадное животное общества ему подобных означает изувечить его, изнасиловать его природу. Заключенный и изгнанник знают, что где-то существуют другие люди; само существование их делает возможным заключение и изгнание. Но когда стада больше нет, бытие стадного животного кончается. Оно больше не частица целого; уродец без места в жизни. Если оно не может удержать разум, оно пропало, пропало окончательно и бесповоротно, самым чудовищным образом, оно становится лишь судорогой в мышцах трупа.
Теперь это требовало гораздо больших усилий, чем прежде. Только отчаянная надежда вновь обрести друга в конце дороги удерживала меня от того, чтобы немедленно повернуть назад и искать облегчения в обществе Коукера и всех остальных.
Зрелища, которые я видел в пути, не имели с этим ничего общего. Да, они были ужасны, но к тому времени я уже притерпелся к ним. Ужас исчез, как исчезал из истории ужас, наполнявший поля великих сражений. И, кроме того, я не смотрел больше на эти зрелища как на часть исполинской, поражающей воображение трагедии. Моя упорная борьба была личным конфликтом со стадными инстинктами моей расы. Бесконечная оборона без всякой надежды на победу. В глубине души я знал, что не выдержу длительного одиночества.
Чтобы отвлечься, я поехал быстрее, чем следовало. В каком-то маленьком городке с забытым названием я круто свернул за угол и врезался в автофургон, загораживавший улицу. К счастью, мой грузовик отделался царапинами, но машинам удалось так сцепиться, что разъединить их мне одному в таком тесном пространстве было делом нелегким. Эта проблема отняла у меня целый час и пошла мне на пользу, заняв мои мысли практическим делом.
После этого случая я впредь уже не решался ехать с большой скоростью, если не считать нескольких минут вскоре после того, как я въехал в Нью-Форест. Сквозь ветви деревьев я вдруг увидел вертолет, летящий на небольшой высоте. Он двигался так, что должен был пройти над дорогой впереди меня. К несчастью, деревья у обочины совершенно скрывали дорогу от наблюдения с воздуха. Я погнал грузовик во весь дух, но к тому времени, когда я выскочил на открытую местность, вертолет был уже крошечным пятнышком, удалявшимся на север. Тем не менее даже один вид его доставил мне облегчение.
Несколькими милями дальше я очутился в маленькой деревушке, расположенной возле опушки зеленого массива. На первый взгляд она казалась очаровательной, словно картинка, эта пестрая смесь соломенных и черепичных крыш с цветущими садами. Но мне не хотелось вглядываться в эти сады, когда я проезжал мимо них: слишком часто виднелись в них триффиды, нелепо торчащие среди цветов. Я был уже недалек от окраины, когда из ворот последнего сада вырвалась крошечная фигурка и побежала по дороге ко мне навстречу, размахивая руками. Я затормозил, привычно огляделся, нет ли поблизости триффидов, затем взял ружье и соскочил на землю.
На девочке были голубое ситцевое платье, белые носки и сандалии. Ей было лет девять или десять. Хорошенькая малышка – это было сразу видно, хотя ее каштановые волосы были растрепаны, а лицо грязное от размазанных слез. Она потянула меня за рукав.
– Пожалуйста, пожалуйста, – сказала она умоляюще. – Пожалуйста, пойдите и посмотрите, что с Томми.
Я стоял и глядел на нее. Чудовищное одиночество этого дня рассеялось. Мой разум, казалось, вырвался из ящика, в который я его заключил. Мне хотелось поднять ее и прижать к себе. Я чувствовал, как к моим глазам подступают слезы. Я протянул ей руку, и она ухватилась за нее. Мы пошли к воротам, откуда она выбежала.
– Вон Томми, – сказала она.
Мальчик лет четырех лежал на крошечной лужайке между клумбами. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что с ним случилось.
– Его ударило чудище, – сказала она. – Оно его ударило, и он упал. И оно собиралось ударить меня, когда я хотела помочь ему. Ужасное чудище!
Я взглянул вверх и увидел над оградой верхушку триффида.
– Зажми уши ладошками, – сказал я. – Сейчас я выстрелю.
Она зажала уши, и я отстрелил триффиду верхушку.
– Ужасное чудище, – повторила она. – Теперь оно сдохло?
Я открыл рот, чтобы ответить утвердительно, когда триффид начал барабанить черенками по стеблю – совершенно как тот, в Стипл-Хони. И как тогда, я заставил его замолчать выстрелом из второго ствола.
– Да, – сказал я. – Теперь оно сдохло.
Мы подошли к мертвому мальчику. Алый след удара четко выделялся на бледной щеке. Это случилось, должно быть, несколько часов назад. Она опустилась возле него на колени.
– Не надо, – сказал я ей тихо.
Она подняла голову, на ее глазах блестели слезы.
– Томми умер? – спросила она.
Я присел возле нее на корточки и покачал головой:
– Боюсь, что да.
Через некоторое время она сказала:
– Бедный Томми. Давайте похороним его, как щеночков.
– Да, – отозвался я.
При всем этом всеобщем уничтожении я вырыл единственную могилу, и она была такая маленькая. Девочка собрала букетик и положила сверху. Затем мы уехали.

Ее звали Сюзен. Давным-давно, как ей это представлялось, что-то случилось с мамой и отцом, так что они ослепли. Отец ушел позвать на помощь и не вернулся. Потом пошла мама, строго наказав детям из дома не отлучаться. Она вернулась вся в слезах. На следующий день она опять пошла и на этот раз больше не вернулась. Дети съели все, что было в доме, потом есть стало нечего. В конце концов Сюзен проголодалась так, что решилась нарушить мамин наказ, и пошла попросить помощь в лавке мисс Уолтон. Лавка была открыта, но мисс Уолтон там не было. Сюзен позвала, никто не вышел. Тогда она взяла немного пирожков, печенья и конфет, решив, что мисс Уолтон она скажет об этом потом.
На обратном пути она увидела несколько чудищ. Одно в нее ударило, но не рассчитало, и жало проскочило у девочки над головой. Это ее напугало, и оставшийся путь она бежала что было сил. После этого она очень остерегалась чудищ и во время последующих походов в лавку научила остерегаться Томми. Но Томми был маленький. Когда он сегодня утром вышел поиграть, он не заметил чудища, которое спряталось в соседнем саду. Сюзен несколько раз пыталась подобраться к нему, но каждый раз она видела, как при ее приближении верхушка триффида начинала дрожать и двигаться…
Примерно через час я решил, что пора остановиться на ночлег. Оставив ее в кабине, я обошел несколько коттеджей, пока не нашел подходящего, и мы уселись за ужин. Я мало понимаю в маленьких девочках, но Сюзен, на мой взгляд, управилась с поразительным количеством еды; она призналась мне, что диета из печенья, пирожков и конфет совсем не так приятна, как ей казалось когда-то. После ужина мне удалось ее немного отмыть, затем я кое-как причесал ее, и результат этих операций показался мне вполне удовлетворительным. С другой стороны, иметь собеседника доставляло ей такое удовольствие, что она на время забыла обо всем.
Я понимал ее. Совершенно то же самое испытывал и я.
Но вскоре после того, как я уложил ее в постель и снова спустился вниз, я услыхал, что она плачет. Я вернулся к ней.
– Ничего, Сюзен, – сказал я. – Все будет хорошо. Бедному Томми даже не было больно, это случилось очень быстро. – Я сел на край постели и взял ее за руку. Она перестала плакать.
– Это не только Томми, – сказала она. – Это уже после Томми… Нигде никого не было, совсем никого. Мне было так страшно…
– Я знаю, – сказал я. – Уж я-то знаю. Мне тоже было страшно.
Она взглянула на меня:
– Но теперь ведь вам не страшно?
– Нет. И тебе тоже. Вот видишь, нам нужно просто быть вместе, и тогда нам никогда не будет страшно.
– Да, – серьезно и задумчиво сказала она. – Я думаю, так будет хорошо…
Мы обсудили еще множество других вопросов, прежде чем она заснула.

– Куда мы едем? – спросила на следующее утро Сюзен, когда мы тронулись в путь.
Я сказал, что мы ищем одну леди.
– А где она? – спросила Сюзен.
Этого я точно не знал.
– Когда же мы ее найдем? – спросила Сюзен.
Этого я не знал совсем.
– А она красивая? – спросила Сюзен.
– Да, – сказал я, обрадованный тем, что могу наконец дать вполне определенный ответ.
Почему-то это ей понравилось.
– Это хорошо, – удовлетворенно сказала она, и мы перешли на другую тему.
Из-за нее я старался объезжать более крупные города по окраинам, но избежать многих неприятных сцен в сельской местности было трудно. Через некоторое время я бросил притворяться, будто они не существуют. Сюзен глядела на них с тем же отстраненным интересом, что и на обычные пейзажи. Они ее не пугали, а озадачивали, и она задавала вопросы. Тогда я рассудил, что мир, в котором ей предстоит расти, вряд ли будет находить пользу в сюсюканье и эвфемизмах, наполнявших мое детство, и впредь уже старался говорить с нею об ужасных и причудливых зрелищах с одинаковой объективностью. Для меня это тоже было хорошо.
К полудню собрались тучи, снова начался дождь. Когда в пять часов вечера мы затормозили на дороге сразу за Пулборо, дождь все еще лил вовсю.
– А куда мы теперь? – спросила Сюзен.
– В том-то и загвоздка, – признался я. – Это где-то там. – Я махнул рукой в сторону Даунса.
Я напрягал память, пытаясь вспомнить, что еще говорила Джозелла, но помнил только, что дом стоит на северной стороне холма. Кроме того, у меня было впечатление, будто он находится где-то напротив Пулборо и отделен от него болотистой низиной. Теперь, когда я был здесь, это представлялось весьма неопределенным ориентиром: холмы Даунса тянулись вправо и влево на мили.
– Может быть, для начала нам следует посмотреть, не видно ли какого-нибудь дымка на той стороне? – предложил я.
– Разве в такой дождь что-нибудь увидишь? – весьма справедливо возразила Сюзен.
Через полчаса дождь соизволил на некоторое время прекратиться. Мы вышли из грузовика и сели рядышком на каменную ограду. Мы внимательно оглядели склоны холма, но ни острые глаза Сюзен, ни мои, оснащенные биноклем, не обнаружили никаких признаков дыма или движения. Вскоре ливень возобновился.
– Есть хочется, – сказала Сюзен.
Я есть не стал. Теперь, когда я был так близок к цели, нетерпеливое стремление узнать, насколько оправдалась моя догадка, захватило меня полностью. Пока Сюзен ужинала, я отвел грузовик немного назад и вверх по склону, чтобы увеличить поле зрения. В промежутках между ливнями и в сгущающихся сумерках мы вновь оглядели противоположную сторону долины. Никаких результатов. В долине не было ни жизни, ни движения, если не считать нескольких коров и овец да торчащего в низине одинокого триффида.
Мне пришла в голову одна мысль, и я решил спуститься в деревню. Не хотелось брать с собой Сюзен, потому что я знал, как там нехорошо, но оставлять ее здесь одну я тоже не мог. Впрочем, в деревне я обнаружил, что зрелища действуют на нее гораздо слабее, чем на меня: у детей иная концепция страшного, пока их не научат, чему следует ужасаться. Подавлен зрелищами был один только я. Для Сюзен там было не столько скверно, сколько интересно. Все мрачные ощущения у нее были смыты удовольствием от алого шелкового плащика, который она себе раздобыла, хотя он был ей велик на несколько размеров. Я тоже не остался внакладе. Я вернулся к грузовику с большой фарой, похожей на прожектор, которую мы сняли с роскошного «роллс-ройса».
Я установил эту штуку на стержне возле ветрового стекла и присоединил ее к аккумуляторам. Когда все было готово, оставалось только ждать темноты и надеяться на то, что дождь прекратится.
К тому времени, когда наступила тьма, дождь накрапывал еле-еле. Я включил свой прожектор и послал в ночь ослепительный столб света. Я медленно поворачивал фару вправо и влево, обводя лучом гряды холмов на той стороне и жадно вглядываясь в поисках ответного сигнала. Раз десять я ровно и упорно перемещал луч, выключая его на несколько секунд в конце каждого поворота. И каждый раз ночь над холмами оставалась непроглядно черной. Затем дождь снова пошел сильнее. Я направил луч прямо вперед и уселся в ожидании, слушая барабанный стук капель по крыше кабины, а Сюзен заснула, привалившись к моей руке. Прошел час, барабанный стук перешел в редкое потрескивание и замолк совсем. Когда я вновь принялся поворачивать фару, Сюзен проснулась. Я заканчивал шестой поворот, и вдруг Сюзен закричала:
– Глядите, Билл! Вон там! Свет!
Я сейчас же выключил фару и стал смотреть вдоль линии ее протянутой руки. Ничего определенного я не увидел. Нечто тусклое, словно светлячок вдали, если только не обман зрения. Пока мы вглядывались, снова хлынул ливень, и когда я взялся за бинокль, видимости уже не было никакой.
Я не знал, пора ли включать двигатель. Могло случиться, что свет – если свет был – не виден с более низкого места. Я снова включил фару и стал ждать, собрав все свое терпение. Прошел еще час, прежде чем дождь прекратился опять. Я сейчас же выключил фару.
– Есть! – возбужденно вскрикнула Сюзен. – Глядите! Глядите!
Да, свет был. И достаточно яркий, чтобы рассеять все сомнения. Правда, даже с помощью бинокля невозможно было разглядеть деталей.
Я включил фару и передал азбукой Морзе букву «В» – других букв, кроме «SOS», я не знал, и приходилось довольствоваться этим. В ответ огонек на той стороне мигнул и затем разразился серией точек-тире, которые – увы! – ничего мне не говорили. На всякий случай я ответил двумя «В», нанес на карту примерное направление на огонек и включил фары грузовика.
– Это там леди? – спросила Сюзен.
– Должна быть она, – сказал я. – Должна быть.
Это было нелегкое путешествие. Чтобы пересечь болотистую долину, пришлось воспользоваться дорогой к западу от нас и затем снова пробираться на восток вдоль подножия холмов. Едва мы проехали милю, что-то заслонило огонек. Отыскивать путь среди тропинок во мраке было трудно, и в довершение всего опять хлынул дождь. О дренажных шлюзах заботиться было некому, поэтому часть полей в низине оказалась под водой, и местами вода скрывала колеса. Приходилось править с исключительной осторожностью, а мне хотелось мчаться на полной скорости не разбирая дороги.
Когда мы выбрались на другую сторону низины, затопление нам больше не грозило, но скорость не увеличилась, потому что тропинки изобиловали зигзагами и самыми невероятными поворотами. Мне пришлось все свое внимание отдать дороге, а девочка вглядывалась в склоны холмов, выжидая появления огонька. Мы достигли точки, где наш путь пересекала нанесенная на карту линия, но огонек не появлялся. Я попробовал первый же поворот вверх по склону. После этого мы потратили полчаса, чтобы вернуться на дорогу из мелового карьера.
Мы двинулись по нижней тропе дальше. Затем Сюзен разглядела справа между ветвями какое-то мерцание. Следующий поворот был удачнее. Мы снова поднялись по откосу и увидели в полумиле крошечный квадратик освещенного окна.
Но даже тогда и даже с помощью карты было нелегко найти ведущий туда проселок. Мы медленно, все время на первой скорости, тащились вверх по склону, и каждый раз, когда окно вновь появлялось перед нами, оно было ближе. Проселок не предназначался для тяжелых грузовиков. Кое-где мы продирались сквозь заросли и кусты ежевики, которые скребли борта кузова, как бы стараясь задержать нас и столкнуть обратно.
Наконец впереди на дороге показался фонарь. Он задвигался, раскачиваясь, показывая нам поворот к воротам. Затем он опустился на землю. Я подъехал и затормозил в метре от него. Когда я открыл дверцу, в лицо мне неожиданно ударил свет карманного фонарика. Я успел разглядеть фигуру в блестящем от воды дождевике.
Легкий надлом нарушил нарочитое спокойствие голоса, который произнес:
– Здравствуйте, Билл. Долго же вас не было.
Я спрыгнул с подножки.
– О Билл!.. Я не могу… Милый мой, я так надеялась, Билл… – говорила Джозелла.
Я вспомнил о Сюзен, только когда она сказала сверху:
– Глупые, вы же промокнете. Разве нельзя целоваться под крышей?

Глава 14
Ширнинг

Чувство, с которым я прибыл на ферму Ширнинг, то самое чувство, которое твердило мне, что все беды теперь позади, интересно только тем, что свидетельствует, как обманчивы подчас бывают чувства. Я нашел и обнял Джозеллу, но мне не пришлось немедленно увезти ее в Тиншэм и воссоединиться с остальными, что должно было быть естественным следствием нашей встречи. Причин было несколько.
С того момента, как мне пришло в голову, где она может находиться, я представлял себе ее, должен сознаться, несколько кинематографически, будто она сражается против всех сил природы и так далее и тому подобное. В известном смысле, наверное, так оно и было, но вся обстановка здесь весьма отличалась от воображаемой. У меня был простой план: «Полезай в кабину. Мы поедем к Коукеру и его маленькой компании». Этот план рухнул в первую же минуту. Вообще следует знать, что так просто никогда не бывает, и, с другой стороны, поразительно, сколь часто лучшее маскируется под худшее…
Не то чтобы я с самого начала отдал предпочтение Ширнингу перед Тиншэмом, хотя присоединиться к большой группе было бы значительно умнее. Но Ширнинг был очаровательным местом. Слово «ферма» являлось просто его титулом. Фермой он был лет двадцать пять назад и до сих пор выглядел как ферма, но на самом деле это была загородная дача. В Суссексе и в соседних графствах было полно таких домов и коттеджей, которые облюбовали для себя усталые лондонцы. Внутри дом был полностью модернизирован, так что его прежние хозяева вряд ли узнали бы хоть одну комнату. Снаружи он блестел как новенький. Загоны и сараи имели вид скорее пригородный, нежели деревенский, они давно уже не знали никакого домашнего скота, кроме разве верховых лошадей и пони. Двор не имел никаких утилитарных устройств и не издавал грубых запахов; он был засажен высокой густой травой и превратился в лужайку для игры в шары. Окна под красной черепицей выходили на поля, обработанные другими фермерами, более практичными. Впрочем, сараи и амбары оставались в хорошем состоянии.
Друзья Джозеллы, нынешние владельцы Ширнинга, мечтали когда-нибудь все здесь переделать и заняться всерьез сельским хозяйством. Они до последнего дня отказывались от самых соблазнительных предложений в надежде, что когда-нибудь и какими-то путями, о которых имели очень смутное представление, они достанут деньги и выкупят принадлежавшую им по праву землю.
На ферме были свой колодец и своя силовая станция, так что она обладала многими преимуществами, но, обойдя ее, я понял мудрость Коукера, когда он говорил о необходимости коллективных усилий. Я ничего не понимал в сельском хозяйстве, но чувствовал, что, если мы останемся здесь, содержание шестерых человек потребует очень тяжелых трудов.
Остальных троих звали Деннис и Мэри Брент и Джойс Тэйлор, и они были уже здесь, когда прибыла Джозелла. Деннис был владельцем фермы. Джойс гостила у них и готовилась взять на себя домашнее хозяйство, потому что Мэри ждала ребенка.
В ночь зеленых вспышек на ферме были еще два гостя, Джоан и Тед Дэнтон, приехавшие на неделю отдохнуть. Все пятеро вышли в сад любоваться небесным представлением. Наутро все пятеро проснулись в мире, где царил вечный мрак. Сначала они пытались звонить по телефону; затем, когда убедились, что это невозможно, они стали ждать приходящую прислугу. Она не пришла. Тед вызвался попробовать узнать, что произошло. Деннис не пошел с ним только из-за жены, которая была на грани истерики. Тед отправился в одиночку. Он больше не вернулся. Позже в тот же день ушла, никому не сказав ни слова, Джоан: вероятно, она хотела попытаться найти мужа. Она тоже исчезла навсегда.
Деннис следил за временем, ощупывая стрелки часов. К вечеру сидеть и ждать сложа руки стало невыносимо. Он решил попробовать дойти до деревни. Обе женщины решительно против этого восстали. Боясь за Мэри, он сдался, и попытку решила предпринять Джойс. Она подошла к двери и стала нащупывать путь палкой. Едва она переступила через порог, как что-то со свистом хлестнуло ее по руке и обожгло, как раскаленный утюг. Она с криком отскочила назад в прихожую и упала. Деннис нашел ее. К счастью, она была в сознании. Она стонала и жаловалась на боль в руке. Нащупав вспухший рубец, Деннис догадался, в чем дело. Несмотря на слепоту, они с Мэри коекак ухитрились применить горячие припарки. Пока Мэри грела воду в чайнике, он наложил турникет и сделал все возможное, чтобы выдавить яд. Затем они перенесли Джойс на кровать, где она пролежала несколько дней.
Тем временем Деннис проводил эксперименты. Слегка приоткрыв дверь, он просовывал наружу метлу. Каждый раз слышался свист жала, и ручка метлы несильно дергалась в его ладони. То же самое было у одного из окон, выходящих в сад; остальные окна были, по-видимому, свободны. Если бы не отчаянные протесты Мэри, он бы попробовал выбраться через окно. Но Мэри была уверена, что раз триффиды обступили дом, значит, их много повсюду.
К счастью, у них было достаточно продуктов, чтобы продержаться некоторое время, хотя готовить было трудно; к тому же Джойс, несмотря на высокую температуру, видимо, превозмогла действие триффидного яда, так что положение не было таким уж отчаянным. Большую часть следующего дня Деннис занимался тем, что мастерил для себя подобие шлема. У него была проволочная сетка только с крупными ячейками, так что ему пришлось складывать и связывать ее в несколько слоев. Это заняло много времени, но в конце концов, оснастившись этим шлемом и парой фехтовальных рукавиц, к вечеру он смог отправиться на вылазку в деревню. Триффид ударил в него, едва он отошел от дома на три шага. Он стал шарить вокруг, нашел триффида и выкрутил ему стебель. Через минуту по шлему хлестнуло другое жало. Этого триффида он найти не смог, хотя тот нанес ему полдюжины ударов, прежде чем наконец отстал. Он нашел дорогу к мастерской, а оттуда направился через двор и вышел на проселок, нагрузившись тремя большими мотками бечевки, которую разматывал за собой. Бечевка должна была привести его назад.
На проселке его несколько раз хлестали жала триффидов. Чтобы преодолеть милю, отделяющую ферму от деревни, ему понадобилось удивительно много времени, и бечевка кончилась еще по пути. Тишина, царившая вокруг, приводила его в ужас. Время от времени он останавливался и кричал, но никто не отзывался. Иногда ему казалось, что он заблудился, но потом он ощутил под ногами дорожное покрытие и понял, где находится. Окончательно он уверился в этом, когда наткнулся на столб с указателем. Тогда он пошел дальше.
Пройдя расстояние, показавшееся ему очень большим, он почувствовал, что его шаги звучат по-иному: они отдавались слабым эхом. Двинувшись в сторону, он обнаружил тротуар и затем стену. Немного дальше он нащупал почтовый ящик, вделанный в кирпичную кладку. Теперь он знал, что находится в деревне. Он закричал. На этот раз чей-то голос, голос женщины, откликнулся ему, но кричали где-то впереди, и слов нельзя было разобрать. Он крикнул вторично и направился на голос. Ответный крик вдруг оборвался пронзительным воплем. После этого снова наступила тишина. Только тогда, и все еще сомневаясь, он осознал, что положение в деревне не лучше, чем у него на ферме. Он присел на травянистую обочину тротуара и стал думать, что делать дальше.
По наступившей прохладе он догадался, что наступила ночь. Видимо, он шел не менее четырех часов, и теперь оставалось только идти назад. Незачем, однако, возвращаться с пустыми руками… Он пошел дальше, постукивая по стенам палкой, пока палка не загремела об оцинкованную вывеску деревенской лавочки. На протяжении последних пятидесяти или шестидесяти метров триффидные жала трижды хлестали его по шлему. Еще один удар, едва он открыл калитку, и он споткнулся о тело, лежавшее поперек дорожки. Труп был мужской, холодный как лед.
У него создалось впечатление, что в лавке кто-то побывал до него. Тем не менее он нашел изрядный окорок. Он сунул его в мешок вместе с пакетами масла и маргарина, печенья и сахара, затем сложил туда же часть банок с полки, которая, насколько он помнил, содержала съестное; банки сардин, во всяком случае, различить было легко. Затем он поискал и нашел десятка полтора мотков бечевки, взвалил мешок на плечо и отправился домой.
По дороге он сбился с пути и едва справился с охватившей его паникой, пока возвращался назад и ориентировался заново. Но в конце концов он снова оказался на знакомом проселке. Ощупью ему удалось найти бечевку, которая тянулась от фермы, и он связал ее с бечевкой из деревни. Остаток пути он прошел сравнительно благополучно.
В последующую неделю он дважды совершал вылазки в деревенскую лавку, и с каждым разом триффиды на дороге попадались все чаще. Троим обитателям фермы оставалось только ждать и надеяться. И тут случилось чудо: прибыла Джозелла.

С самого начала мне стало ясно, что о немедленном переезде в Тиншэм не может быть и речи. Во-первых, Джойс была очень слаба – увидев ее, я поразился, как ей удалось выжить. Расторопность Денниса спасла ей жизнь, но они не могли обеспечить ее в течение последующей недели ни укрепляющими средствами, ни хотя бы правильным питанием, и это замедлило выздоровление. Перевозить ее на большие расстояния было немыслимо в ближайшую неделю или две. И, кроме того, путешествие было опасно также для Мэри, у которой вскоре должны были наступить роды; таким образом, нам оставалось только ждать, пока минуют эти два кризиса.
Снова мне пришлось заняться грабежами. На этот раз я должен был действовать по более обширному списку и доставлял на ферму не только продукты, но еще и горючее для генератора, кур-несушек, двух только что отелившихся коров (отощавших до того, что у них ребра торчали наружу), медицинские препараты для Мэри, а также огромное количество всяких мелочей.
Округа буквально кишела триффидами, нигде я еще не встречал их в таком количестве. Чуть ли не каждое утро оказывалось, что новые две или три штуки притаились в засаде возле дома, и, прежде чем приниматься за что-нибудь другое, надо было отстреливать им верхушки. Потом я оборудовал проволочную ограду, чтобы не допускать их в сад; тогда они стали приходить к самой ограде и вызывающе слонялись вокруг нее, пока их не приканчивали.
Я вскрыл ящики со снаряжением и обучил маленькую Сюзен стрелять из триффидного ружья. Она очень быстро стала специалистом по истреблению чудищ, как она продолжала их называть. Ежедневное отмщение стало ее долей работы.
Джозелла рассказала мне, что с ней было после ложной тревоги в университете.
Ее вывезли с командой, как и меня, но от стражи, к которой она была прикована, она отделалась сразу же. Она предъявила им ультиматум: либо ее освободят от всех и всяческих пут, и тогда она будет оказывать им любую помощь; либо, если они намерены принуждать ее, наступит день, когда по ее рекомендации они хлебнут синильной кислоты или проглотят цианистый калий. Пусть они выбирают, что им больше подходит. Они сделали разумный выбор.
В том, что случилось дальше, ее история мало отличалась от моей. Когда ее команда погибла, она стала рассуждать примерно так же, как я. Она взяла автомобиль и отправилась искать меня в Хэмпстед. Ни единого живого человека из моей команды она не встретила; не столкнулась она и с теми, кого вел рыжеволосый убийца с пистолетом. Она пробыла в Хэмпстеде почти до захода солнца, а затем решила поехать в университет. Не зная, чего там можно ожидать, она оставила машину за два квартала и дальше пошла пешком. Не успела она дойти до ворот, как услыхала выстрел. Из осторожности она укрылась в садике, где мы с нею прятались раньше. Оттуда она заметила Коукера, который тоже осторожно оглядывался. Она не знала, что это я стрелял в триффида на Рассел-сквер и что это мой выстрел был причиной настороженности Коукера; она заподозрила ловушку. Попадаться второй раз она не желала и вернулась к своей машине. Она понятия не имела, куда уехали остальные и уехали ли они вообще. Она знала только одно место, где она могла найти убежище и о котором она едва ли не случайно упоминала мне. И она решила отправиться туда в надежде, что я, если еще жив, вспомню и постараюсь его отыскать.
– Как только я выбралась из Лондона, – рассказывала она, – я свернулась калачиком на заднем сиденье и заснула. Сюда я приехала довольно рано, на следующее утро. Деннис услыхал шум мотора и высунулся из окна верхнего этажа, чтобы предупредить меня о триффидах. Затем я увидела несколько штук возле самого дома, и было очень похоже, что они ждут, чтобы кто-нибудь вышел. Мы с Деннисом кричали друг другу, потом триффиды зашевелились, и один направился ко мне, так что мне пришлось безопасности ради забраться в машину. Триффид продолжал двигаться ко мне. Я включила двигатель, сшибла и переехала его. Но остались другие, а у меня, кроме ножа, не было никакого оружия. Проблему разрешил Деннис.
«Если у вас найдется лишняя канистра бензина, плесните немного на них, а затем бросьте в них кусок горящей ветоши, – предложил он. – Это должно подействовать».
Это подействовало. Теперь я всегда пользуюсь садовым насосом. Просто чудо, как я еще дом не подожгла.
С помощью поваренной книги Джозелла кое-как приготовила обед, а затем принялась наводить в доме порядок. Работа, обучение, всякого рода импровизации поглотили ее настолько, что ей некогда было задумываться над будущим дальше чем на несколько ближайших недель. В эти дни она не заметила в окрестностях никого, но она была уверена, что где-нибудь должны быть люди, и тщательно наблюдала за долиной в поисках дыма днем и огней ночью. Однако в ее поле зрения не появилось ни одного дымка, ни единого проблеска света до того вечера, когда приехал я.
В каком-то смысле хуже всего катастрофа подействовала на Денниса. Джойс была еще слаба и еле двигалась. Мэри держалась замкнуто и, по всей видимости, находила бесконечное утешение в мыслях о своем предстоящем материнстве. Но Деннис был как зверь в западне. Нет, он не предавался бессмысленной ругани, как это делали многие другие, но он ненавидел свою слепоту злобно и горько, словно она загнала его в клетку, где он не намерен оставаться долго. Еще до моего прибытия он убедил Джозеллу найти в энциклопедии систему Брайля и сделать ему копию алфавита для слепых. Он ежедневно упорно тренировался, составляя из этой азбуки слова и пытаясь прочесть их. В остальное время он мучился своей бесполезностью, хотя никому не говорил ни слова. Он с угрюмой настойчивостью брался то за одно, то за другое дело, так что больно было смотреть на него, и всей моей силы воли едва хватало, чтобы удерживаться и не помогать ему: вспышка злости, которой он встретил однажды непрошеную помощь, была достаточно красноречива. Я испытывал удивление перед его настойчивостью и трудолюбием, но больше всего меня поразило то, что уже на второй день слепоты он сумел смастерить такой удачный шлем из проволоки.
Он всегда стремился сопровождать меня в экспедиции, и его радовала возможность участвовать в погрузке тяжелых ящиков. Он жаждал книг по системе Брайля, но достать их можно было только в больших городах, и мы решили подождать с этим до тех пор, пока не уменьшится риск подхватить какую-нибудь заразу.
Дни потекли быстро – конечно, для тех из нас, кто владел зрением. Джозелла была очень занята, большей частью по дому, и Сюзен училась помогать ей. Много дел было и у меня. Джойс стало значительно лучше, она впервые поднялась с постели, а затем быстро пошла на поправку. Вскоре после этого начались схватки у Мэри.
Это была трудная ночь для всех. Труднее всего, вероятно, для Денниса, который знал, что все зависит теперь от двух добросовестных, но совершенно неопытных девушек. Его самообладание вызывало во мне беспомощное восхищение.
Рано утром к нам спустилась смертельно усталая Джозелла.
– Девочка, – сказала она. – У них обеих все в порядке. – И она повела Денниса наверх.
Через несколько секунд она вернулась и взяла стаканчик, который я держал для нее наготове.
– Все обошлось гладко, слава богу, – сказала она. – Бедняжка Мэри страшно боялась, что малышка тоже родится слепой, но ничего подобного, конечно, не случилось. А теперь она горько плачет, что не может увидеть ее.
Мы выпили.
– Странно как-то, – проговорил я. – Я имею в виду положение вообще. Словно зерно – оно сморщенное и как будто мертвое, а на самом деле оно живое. И вот теперь родилась новая жизнь, и она сразу вступает во все это…
Джозелла закрыла лицо руками:
– Господи! Билл… Неужели все и дальше будет так, как сейчас? Дальше… дальше… все время?
Она упала в кресло и расплакалась.

Через три недели я отправился в Тиншэм повидать Коукера и организовать наш переезд. Я взял легковую машину, чтобы обернуться за один день. Когда я вернулся, Джозелла встретила меня в холле. Она внимательно взглянула мне в лицо.
– Что случилось? – спросила она.
– Ничего особенного. Переезжать туда нам не придется, – ответил я. – Тиншэм погиб.
Она вытаращила глаза.
– Что там произошло?
– Не знаю точно, скорее всего чума.
Я коротко рассказал о поездке. Особенного расследования не потребовалось. Когда я приехал, ворота были настежь, и при виде триффидов, свободно разгуливающих по парку, я уже понял, чего следовало ожидать. Тяжелый запах подтвердил мою догадку. Я заставил себя войти в дом. Судя по всему, он был покинут не менее двух недель назад. Я заглянул в две комнаты. Этого было достаточно. Я позвал, и мой голос замер в пустоте здания. Дальше я не пошел.
К наружной двери была прибита какая-то записка, но от нее остался только чистый уголок. Я потратил много времени в поисках листка, который, должно быть, сорвало ветром. Но я не нашел его. Грузовиков и легковых машин на заднем дворе не оказалось, большая часть припасов исчезла вместе с ними. Куда – я не знал. Оставалось вернуться в свою машину и ехать назад.
– И что же теперь? – спросила Джозелла, когда я закончил.
– Теперь, родная, мы остаемся здесь. Мы знаем, как бороться за жизнь. И мы будем бороться за жизнь впредь… если нам не придут на помощь. Возможно, где-нибудь существует организация…
Джозелла покачала головой:
– Я думаю, о помощи надо забыть. Миллионы и миллионы людей ждали помощи и надеялись, и все напрасно.
– Таких групп, как наша, тысячи, – возразил я. – Они рассеяны по всей Европе, по всему миру. Некоторые объединятся, начнут строить заново.
– А когда это будет? – сказала Джозелла. – Через поколения? Вероятно, уже после нас. Нет. Мир погиб, остались только мы… Мы должны заботиться о самих себе. Мы должны планировать свою жизнь без расчета на чью-либо помощь… – Она замолчала. На лице ее появилось странное, пустое выражение, какого я никогда у нее не видел. Она сморщилась.
– Родная вы моя… – сказал я.
– О Билл, Билл, я родилась не для такой жизни. Если бы не вы, я бы…
– Тихо, моя радость, – проговорил я нежно. – Тихо. – Я погладил ее по волосам.
Через несколько секунд она взяла себя в руки.
– Простите, Билл. Жалость к себе… это отвратительно. Больше я не буду.
Она вытерла глаза платком.
– Итак, я должна стать женой фермера. Но все равно я рада выйти за вас замуж, Билл… даже если это не очень-то правильная, настоящая женитьба.
Она вдруг засмеялась. Я давно уже не слышал ее смеха.
– Что такое?
– Я вспомнила, как я всегда боялась своей свадьбы.
– Это делает вам честь… хотя это несколько неожиданно.
– Да нет, дело не только в этом. Я про своих издателей, репортеров, кинопублику. Какое это было бы для них развлечение. Выпустили бы новое издание моей глупой книжки… снова выпустили бы фильм… и фотографии во всех газетах. Вам бы это не понравилось.
– Я знаю кое-что, что не понравилось бы мне гораздо больше, – сказал я. – В лунную ночь вы поставили мне одно условие, помните?
Она взглянула на меня.
– Ну что же, возможно, не все получилось так уж плохо, – сказала она.

Глава 15
Мир сужается

С тех пор я завел журнал. Это была помесь дневника, биржевого бюллетеня и тетради для заметок. В нем описаны места, где я побывал во время экспедиций, перечисляются добытые припасы, оцениваются количества припасов, которые надлежало вывезти, берутся на заметку складские и жилые помещения с примечаниями, какие из них следует очистить в первую очередь, пока они не разрушились. Прежде всего я искал продукты, горючее и зерно, но этим я не ограничивался. Журнал пестрит перечислениями грузов одежды, инструментов, белья, обуви, кухонной посуды, грузов скобяных изделий и проволоки, проволоки, снова проволоки, а также книг.
Из записей следует, что в первую же неделю после возвращения из Тиншэма я принялся сооружать проволочную ограду против триффидов. У нас уже были изгороди, защищающие от них дом и сад. Теперь же я начал осуществлять честолюбивый план по освобождению от них нескольких сотен акров посевной площади. Для этого необходима была прочная проволочная ограда, подкрепленная естественными препятствиями и вертикальными щитами, а внутри – изгородь более легкого типа, которая не давала бы скоту и нам самим неосмотрительно вступать в зону поражения жалом. Это была тяжелая, изнурительная работа, и она отняла у меня много месяцев.
Одновременно я стремился постигнуть азбуку сельского хозяйства. Изучать сельское хозяйство по книгам очень трудно. Во-первых, никто из авторов, писавших на эту тему, не предполагал, что какой-нибудь фермер будет начинать с абсолютного нуля. Поэтому я обнаружил, что все работы начинаются с середины, в предположении, что читатель уже имеет какой-то опыт (которого я не имел) и знает терминологию (которой я не знал). Мои специализированные знания в биологии были решительно бесполезны перед лицом практических проблем. Теория требовала материалы и вещества, которые я либо не мог найти, либо не смог бы распознать, если бы даже нашел. Очень скоро я понял, что к тому времени, когда кончатся практически невосполнимые запасы химических удобрений, кормов и всего прочего, останутся только простейшие механизмы, и тогда нам придется попотеть, а уж каков будет урожай, бог его знает.
Книжные знания в области коневодства, молочного хозяйства и работ на бойне тоже не давали никакой практической основы для овладения этими искусствами. Слишком много оказалось моментов, когда нельзя прерывать работу для консультации с нужной главой. Мало того, практика непрерывно обнаруживала загадочные отклонения от простых книжных схем.
К счастью, у нас было достаточно времени, чтобы делать ошибки и на них учиться. Сознание, что пройдет еще несколько лет, прежде чем нам придется более или менее целиком положиться на собственные ресурсы, оберегало нас от отчаяния по поводу наших неудач. Кроме того, мы могли утешать себя тем, что, проживая собранные запасы, мы тем самым не даем им погибнуть втуне.
Из соображений безопасности я прождал целый год, прежде чем снова поехать в Лондон. Для моих набегов это был самый прибыльный район, но он же производил на меня и наиболее тягостное впечатление. Сначала все еще казалось, будто прикосновение волшебной палочки может вернуть ему жизнь, хотя машины на улицах начали ржаветь. Годом позже изменения стали более заметны. Огромные пласты штукатурки обвалились со стен и засыпали тротуары. На улицах валялись колпаки дымовых труб и обломки черепицы. Трава и кустарники задушили канализационные люки. Опавшая листва забила водосточные трубы, и трава проросла в щелях стоков. Едва ли не каждое здание украсилось зеленым париком, под которым в прелой сырости гнили крыши. Сквозь окна были видны провалившиеся потолки, отставшие обои, блестящие от плесени стены. Сады парков и скверов заросли совершенно и расползались по соседним улицам. Зелень выпирала отовсюду, укореняясь на мостовых в щелях между камнями, выползая из трещин в бетоне, карабкаясь даже по сиденьям покинутых машин. Она вторгалась со всех сторон, чтобы вновь завладеть пустынями, которые создал человек. И странно, по мере того как живые растения закрывали камень, впечатление от города становилось все менее тяжелым. Когда Лондон вступил в стадию, где ему не помогла бы уже никакая волшебная палочка, большинство его призраков начало исчезать, медленно отступая в историю.
Однажды – не в тот год и не в следующий, а гораздо позже – я вновь стоял на Пиккадилли-Сиркус, оглядывая запустение и пытаясь воссоздать мысленно картины кишевших там некогда толп. Но у меня ничего не вышло. Даже в моей памяти эти толпы были лишены реальности. От них не осталось никакого привкуса, никакого оттенка. Они сделались такими же аксессуарами истории, как римский Колизей или ассирийские армии, и почему-то такими же далекими для меня. Ностальгия, которая временами, в тихие часы, овладевала мною, терзала меня сильнее, чем само зрелище старого мира, лежащего в развалинах. Когда я бывал в полях далеко отсюда, я мог предаваться приятным воспоминаниям; но среди шершавых, медленно погибающих построек мне в голову лезли только суета, крушение надежд, бесцельные устремления, вездесущий металлический грохот, и я начинал сомневаться, так ли уж много мы потеряли…
Первую пробную вылазку в Лондон я предпринял в одиночку и вернулся с ящиками боеприпасов против триффидов, с бумагой, частями двигателей, а также с книгами и пишущей машинкой по системе Брайля для Денниса, с напитками, сладостями, патефонными пластинками и с новыми книгами для зрячих. Неделей позже со мной поехала Джозелла с более конкретной целью: за одеждой и бельем не только и не столько для взрослых, сколько для ребенка Мэри и для ребенка, которого ждала теперь она сама. Лондон произвел на нее угнетающее впечатление, и больше она туда не ездила.
Я продолжал набеги на Лондон в поисках различных вещей и, как правило, пользовался случаем, чтобы заодно прихватить и предметы роскоши. Ни разу не пришлось мне увидеть, чтобы на улицах что-нибудь двигалось, если не считать немногих воробьев или заблудившегося триффида. Кошки и собаки дичали с каждым поколением, их можно было заметить на полях, но не здесь. Правда, иногда я наталкивался на свидетельства того, что не один я добываю припасы, но я никогда не видел этих людей.
Последнюю поездку я совершил в конце четвертого года. Где-то во внутреннем пригороде я обнаружил, что появилась опасность, пренебрегать которой я не имел права. Первым проявлением ее был громоподобный грохот позади меня. Я остановил грузовик и, оглянувшись, увидел поперек улицы груду развалин и столб пыли над нею. Видимо, сотрясение от тяжелого грузовика доконало непрочный уже фасад какого-то здания. Больше я не обрушил ни одного дома, но весь тот день я провел в напряженном ожидании потока кирпича и штукатурки, падающего мне на голову. С той поры я ограничил свои экспедиции небольшими городами, да и там ходил пешком.
Крупнейшим и наиболее удобным источником снабжения для нас мог стать Брайтон. Но от него мне пришлось отказаться. К тому времени, когда я решил, что он безопасен для посещения, там были уже другие. Кто они и сколько их – узнать мне не удалось. Я затормозил перед грубой каменной стеной, возведенной поперек дороги. На ней красовались слова:

СТОЙ! НАЗАД! 

Этот совет был подкреплен треском ружейного выстрела, и передо мной взлетел фонтанчик пыли. Я не увидел никого, с кем можно было бы вступить в переговоры, да и начало переговоров не предвещало ничего хорошего.
Я развернул грузовик и задумчиво поехал прочь. А что, если наступит время, когда оборонительные приготовления моего друга Стефена все-таки окажутся небесполезными? Для очистки совести я заехал в арсенал, где мы еще раньше взяли огнеметы против триффидов, и погрузил там несколько пулеметов и минометов.
В ноябре второго года у нас с Джозеллой родился первый ребенок. Мы назвали его Дэвидом. Моя радость сливалась временами с дурными предчувствиями: какое будущее создадим мы для него? Но Джозеллу это волновало меньше всего. Она его боготворила. Видимо, он был для нее компенсацией за все, что она утратила, и, как это ни странно, теперь она беспокоилась о состоянии мостов на нашем пути в будущее гораздо меньше, чем прежде. Как бы то ни было, это был крепкий мальчишка, и его здоровье позволяло надеяться, что он сможет постоять за себя, когда вырастет. Поэтому я подавил свои предчувствия и с удвоенным рвением взялся за работу на земле, которая в один прекрасный день будет содержать нас всех.

После этого прошло, должно быть, не очень много времени, и Джозелла заставила меня обратить более пристальное внимание на триффидов. За эти годы я так привык принимать против них меры предосторожности, что их превращение в непременную деталь пейзажа прошло для меня гораздо менее заметно, чем для остальных обитателей фермы. Кроме того, имея с ними дело, я привык носить проволочную маску и перчатки, так что, когда я выезжал в экспедиции, ничего нового в этом для меня не было. Короче говоря, я привык обращать на триффидов не больше внимания, чем на москитов в малярийной местности. Джозелла заговорила о них однажды вечером, когда мы лежали в постели. В тишине слышался только отдаленный перемежающийся треск твердых черенков, барабанящих по стеблям.
– В последнее время они трещат куда больше, – сказала она.
Сначала я не понял, о чем она говорит. Эти звуки были обычным фоном везде, где я так долго жил и работал, и если я не прислушивался к ним сознательно, я не мог даже сказать, есть они или нет. Теперь я прислушался.
– Не слышу, чтобы они трещали как-нибудь иначе, – сказал я.
– Я не сказала, что иначе. Я сказала, что они трещат больше, потому что их теперь больше, чем прежде.
– Не заметил, – проговорил я безразлично.
С тех пор как я соорудил ограду, мои интересы сосредоточились внутри ее, и мне было все равно, что делается снаружи. Во время поездок мне казалось, будто в большинстве мест триффидов столько же, сколько раньше. Я вспомнил, что их количество здесь поразило меня, еще когда я прибыл сюда впервые, и я предположил тогда, что где-то в окрестностях располагались крупные питомники.
– Много больше. Присмотрись к ним завтра, – предложила она.
Утром я вспомнил и, одеваясь, выглянул в окно. Я увидел, что Джозелла права. Позади совсем небольшого участка ограды можно было насчитать более сотни триффидов. За завтраком я сказал об этом. Сюзен удивилась.
– Их становится больше с каждым днем, – сказала она. – Разве ты не заметил?
– Мне и без того есть о чем беспокоиться, – сказал я. Ее тон слегка задел меня. – И вообще по ту сторону ограды они меня не интересуют. Достаточно выпалывать их ростки внутри ограды, а снаружи они могут делать все, что им угодно.
– Все равно, – проговорила Джозелла озабоченно, – с какой стати они сходятся сюда такими толпами? Я совершенно уверена, что они именно сходятся. И мне хотелось бы знать почему.
На лице Сюзен вновь появилось выражение удивления.
– Да ведь он их приманивает, – сказала она.
– Не показывай пальцем, – автоматически заметила Джозелла. – Что ты имеешь в виду? Как это Билл их может приманивать?
– Очень просто. Он создает шум, и они приходят.
– Послушай, – сказал я. – О чем ты болтаешь? Ты что, полагаешь, будто я во сне им подсвистываю?
Сюзен обиделась.
– Ладно. Раз ты мне не веришь, я покажу тебе после завтрака, – объявила она и надулась.
Когда завтрак кончился, она выскользнула из-за стола и вернулась с моим дробовиком и с биноклем. Мы вышли на лужайку. Она оглядела горизонт, заметила вдали триффида и подала мне бинокль. Триффид неторопливо ковылял через поля. До него было больше мили, и он двигался на восток.
– Следи за ним, – сказала она.
Она выстрелила в воздух.
Через несколько секунд триффид послушно изменил курс и двинулся в нашу сторону.
– Видишь? – сказала она, потирая плечо.
– Да, это похоже на… А ты уверена? Попробуй еще раз, – предложил я.
Она покачала головой:
– Не стоит. Все триффиды, которые слыхали выстрел, идут сейчас сюда. Минут через десять они остановятся и станут слушать. Если они близко и им слышно, как трещат эти у ограды, они будут здесь. Если они далеко, но мы выстрелим еще раз, они тоже будут здесь. Но если они ничего не услышат, то подождут еще немного и поплетутся дальше своей дорогой.
Я вынужден был признать, что это открытие несколько ошарашило меня.
– Ага… э… конечно, – сказал я. – Ты, должно быть, следила за ними очень внимательно, Сюзен.
– Я всегда слежу за ними. Я их ненавижу, – сказала она, как если бы это все объясняло.
К нам подошел Деннис.
– Сюзен права, – сказал он. – Мне это не нравится. Мне это уже давно не нравится. Эти проклятые твари что-то против нас затеяли.
– Да бросьте вы… – начал я.
– А я вам говорю, они совсем не так просты, как мы думаем. Они ведь все знали. Они стали вырываться на свободу в тот же момент, когда не стало никого, кто мог бы остановить их. Они были возле нашего дома уже на следующий день. Можете вы объяснить это?
– Это для них обычное дело, – возразил я. – В джунглях они всегда слонялись возле тропинок. Часто они обступали деревни и врывались туда, если их не отбивали. В тропических странах они всегда были бичом Божьим.
– Но ведь не здесь, вот что я хочу сказать. Они не могли вытворять этого здесь, пока не изменилась обстановка. Они даже не пытались. Но как только возможность представилась, они воспользовались ею немедленно. Словно они узнали, что теперь можно.
– Слушайте, Деннис, будьте же благоразумны, – сказал я. – Подумайте, ну что вы говорите.
– Я отлично знаю, о чем я говорю. По крайней мере главное. Я не строю никаких определенных теорий, но я скажу вам вот что: они воспользовались нашей катастрофой с поразительной быстротой. Я скажу также, что в их нынешнем поведении чувствуется нечто очень похожее на систему. Вы были так погружены в работу, что не замечали, как они накапливаются и ждут здесь, за оградой. А Сюзен заметила, я сам слыхал, как она об этом говорила. И как вы полагаете, чего они там ждут?
Я не стал отвечать немедленно. Я сказал:
– Вы считаете, что дробовик их привлекает и мне лучше пользоваться триффидным ружьем?
– Дело не только в дробовике, дело вообще в шуме, – сказала Сюзен. – Хуже всего трактор, потому что он шумит громко и долго, так что им легко определить, куда нужно идти. Но они слышат и наш движок. Я видела, как они сворачивают сюда, едва он начинает тарахтеть.
– Мне бы хотелось, – сердито заметил я, – чтобы ты не твердила «они слышат», как будто это животные. Они не животные. Они не слышат. Они всего лишь растения.
– Все равно как-то они слышат, – упрямо возразила Сюзен.
– Ну… ладно, мы что-нибудь сделаем, – пообещал я.
Мы стали делать. Первой ловушкой было грубое подобие ветряной мельницы, производящее энергичный стук. Мы установили ее в полумиле от фермы. Она сработала. Она оттянула от ограды и собрала со всей округи триффидов. Когда вокруг нее столпилось несколько сотен штук, мы с Сюзен поехали туда и взяли их с огнемета. Ловушка отлично сработала и во второй раз… и после этого триффиды перестали обращать на нее внимание. Следующим нашим ходом было сооружение загона внутри ограды. Участок ограды перед загоном был заменен воротами. Место мы выбрали напротив движка и оставили ворота открытыми. Через пару дней мы захлопнули ворота и уничтожили пару сотен триффидов, забравшихся в загон. Второй раз на том же месте это не удалось, и даже в других местах число попадающих в такую ловушку триффидов быстро сокращалось.
Хорошие результаты мог бы дать обход границ с огнеметом раз в несколько дней, но это потребовало бы времени и скоро оставило бы нас без горючей смеси. Расход ее при пользовании огнеметом очень велик, а запасы в армейском арсенале были ограниченны. Если бы мы их исчерпали, наши драгоценные огнеметы стали бы железным ломом, потому что я не знал ни состава, ни способа приготовления эффективного горючего.
Два или три раза мы испробовали на скоплениях триффидов минометы, но результаты были плохими. Триффиды, как и деревья, могли выдержать без смертельного исхода множество механических повреждений.
Невзирая на ловушки и периодические избиения, число триффидов со временем все увеличивалось. Они ничего не предпринимали. Они просто зарывались корнями в землю и стояли. На расстоянии они ничем не отличались от мирной живой изгороди, и если бы не барабанный стук, производимый то одним, то другим, они были бы не более примечательны, чем любая другая ограда. Но тому, кто усомнился бы в их постоянной готовности, достаточно было проехать на машине по проселку. Это значило пройти сквозь строй такого свирепого бичевания жалами, что приходилось, достигнув шоссе, останавливаться и очищать заляпанное ядом ветровое стекло.
Время от времени кто-нибудь из нас выдвигал новый способ борьбы с ними; было предложено, например, опрыскивать почву за оградой крепким раствором мышьяка. Но во всех случаях отступление триффидов было временным.
Мы испробовали за год множество подобных уловок, и вот настал день, когда Сюзен утром влетела в нашу комнату и сообщила, что чудища прорвались и обступили дом. Она встала, как обычно, рано, чтобы подоить коров. Небо за окном ее спальни уже светлело, но, когда она спустилась в холл, там царила кромешная тьма. Она сообразила, что так быть не должно, и включила свет. Едва разглядев прижавшиеся снаружи к окнам кожистые зеленые листья, она догадалась, что произошло.
Я на цыпочках пересек спальню и резко захлопнул окно. В тот же момент снизу в стекло хлестнуло жало. Мы увидели внизу чащу триффидов в десять или двенадцать рядов, обступивших дом вплотную. Огнеметы мы держали в сарае. Прежде чем отправиться за ними, я принял все меры предосторожности. В толстой куртке и рукавицах, в кожаном шлеме и шоферских очках под проволочной маской, я врубился в толпу триффидов самым огромным мясницким ножом, какой у нас нашелся. Жала свистели и хлестали по проволочной сетке так часто, что яд совершенно залил ее и стал проникать внутрь мелкими брызгами. Брызги затуманили стекла очков, так что, добравшись до сарая, я первым делом смыл яд с лица. Чтобы расчистить себе путь назад в дом, я решился всего на одну короткую, направленную понизу струю из огнемета, потому что боялся поджечь дверь и оконные рамы, но и этого оказалось достаточно, чтобы они задвигались, заволновались и беспрепятственно пропустили меня.
Джозелла и Сюзен стояли с огнетушителями наготове, а я, все еще похожий на помесь глубоководного водолаза с марсианином, высовывался поочередно из окон верхнего этажа и поливал огнем осаждающую толпу этих тварей. Потребовалось немного времени, чтобы поджечь большинство и погнать остальных. Сюзен, уже в маске и перчатках, схватила второй огнемет и принялась с упоением гоняться за ними, чтобы истребить до конца. Я направился через поле искать пролом. Это было нетрудно. С первой же возвышенности я увидел место, где триффиды продолжали вливаться внутрь ограды потоком качающихся стеблей и развевающихся листьев. Все они двигались по направлению к дому. Выпроводить их было просто. Струя по передним остановила их; еще две по сторонам заставили их устремиться назад. Струя поверху подстегнула их и обратила в бегство запоздавших. Метрах в двадцати лежал плашмя участок ограды с вывороченными столбами. Я поднял его и кое-как укрепил снова, а затем выпустил из огнемета еще несколько струй, чтобы предупредить новые неприятности хотя бы на ближайшие часы.
Почти весь день потратили мы с Джозеллой и Сюзен, заделывая пролом. Затем, пока мы с Сюзен обшаривали все уголки внутри ограды и добивали последних вторгшихся триффидов, прошло еще два дня. Мы обследовали все ограждение и укрепили все сомнительные участки. А через четыре месяца они прорвались вновь.
На этот раз мы нашли в проломе множество раздавленных триффидов. Впечатление было такое, будто на ограду навалились и давили, пока она не упала, и передние ряды тварей, повалившись вместе с нею, были растоптаны остальными.
Было ясно, что необходимо принимать новые оборонительные меры. Все участки ограды были примерно одинаковой прочности, все они могли быть прорваны подобным же образом. Наиболее подходящим способом держать триффидов на расстоянии представлялась электрификация. Я нашел армейский генератор, установленный на трейлере, и доставил его домой. Мы с Сюзен принялись монтировать проводку. Прежде чем мы успели закончить ее, мерзкие твари прорвались еще раз в другом месте.
Я уверен, что эта система полностью бы себя оправдала, если бы ограду можно было держать под напряжением непрерывно или хотя бы большую часть времени. Но для этого требовалось горючее. Бензин был для нас особенно ценен. Мы всегда могли обеспечить себя какой-нибудь пищей, но, когда кончатся запасы бензина и дизельного топлива, с ними кончится нечто большее, нежели какие-то удобства. Не будет больше экспедиций, следовательно, перестанут пополняться запасы. Первобытная жизнь начнется всерьез. Поэтому из соображений экономии мы пускали ток через ограду всего на несколько минут по два-три раза в сутки. Это вынудило триффидов отступить, теперь они не решались наваливаться на ограду. В качестве дополнительной предосторожности мы провели вдоль внутренней изгороди сигнальную проволоку, чтобы можно было вовремя управиться с любым прорывом.
Слабость системы была в том, что триффиды оказались способны учиться на опыте, по крайней мере в ограниченных пределах. Например, они стали привыкать к тому, что мы включаем ток только ночью и утром и только на короткое время. Мы стали включать генератор случайным образом, но Сюзен, для которой триффиды были постоянными объектами пристального наблюдения, вскоре начала утверждать, будто время, на которое электрический удар удерживает их вдали от ограды, становится все короче.
Мы начали замечать, что они отступают от ограды, только когда запускается генератор, а едва он умолкает, они надвигаются снова. В то время мы не могли еще сказать, действительно ли они ассоциируют ток в ограде с шумом генератора, но позже у нас не осталось сомнений, что так оно и есть. Все же ограда под током и периодические нападения на их особенно густые скопления больше чем на год избавили нас от прорывов. Позже триффиды прорывались неоднократно, однако мы вовремя узнавали об этом, и прорывы перестали быть для нас серьезными осложнениями.
Защищенные нашей оградой, мы продолжали учиться сельскому хозяйству, и постепенно наша жизнь вошла в однообразный ритм.

Однажды летом шестого года мы с Джозеллой отправились вдвоем на морское побережье. Мы поехали в полугусеничном вездеходе, которым я обычно пользовался теперь, когда дороги сильно ухудшились. Для Джозеллы это был праздник. В последний раз она была за оградой несколько месяцев назад. Заботы по дому и о детях слишком утомляли ее, и она выезжала только изредка, когда это было совершенно необходимо. Но теперь дом можно было оставлять на Сюзен, и когда мы перевалили через гряду холмов, нас охватило чувство освобождения. На последнем южном склоне мы остановили машину, вышли и сели.
Был идеальный июньский день, в чистом синем небе белело несколько легких облачков. Солнце озаряло песчаные пляжи и море за ними так же ярко, как в прошлом, когда эти пляжи были усеяны купальщиками, а море пестрело лодочками. Несколько минут мы в молчании глядели на эту сцену. Потом Джозелла сказала:
– Тебе иногда не кажется, Билл, что стоит на некоторое время закрыть глаза, а потом снова открыть, и можно увидеть все, как было раньше?
– Теперь уже не так часто, – ответил я. – Но ведь мне довелось увидеть гораздо больше, чем тебе. Впрочем, иногда…
– Погляди на чаек… Они такие же, как раньше.
– В этом году стало гораздо больше птиц, – согласился я. – И я рад этому.
На расстоянии крошечный городок все еще представлялся россыпью домиков под красными крышами и бунгало, населенных по большей части буржуа, отошедшими от дел. Но такое впечатление могло продержаться всего несколько минут. Хотя виднелись еще черепичные крыши, но стен уже не было видно. Аккуратные садики потонули в буйно разросшейся зелени, испещренной яркими пятнами одичавших потомков тщательно культивировавшихся цветов. И даже дороги выглядели как полосы зеленых ковров. Вблизи же обнаруживалось, что впечатление мягкой зелени иллюзорно: дорога была выстлана грубыми жесткими ползунами.
– Всего несколько лет назад, – задумчиво проговорила Джозелла, – люди жаловались, что эти бунгало портят пейзаж. И посмотри на них теперь.
– Да, пейзаж отомщен, – сказал я. – Тогда казалось, что с природой покончено. Но кто мог подумать, что в старике так много крови?
– Меня это как-то пугает. Словно все сорвалось с цепи, все радуется, что нам пришел конец и что каждый волен идти своей дорогой. Хотелось бы мне знать… Может быть, мы все это время морочили себе голову? Как по-твоему, Билл, с нами действительно покончено?
В моих экспедициях у меня было больше времени подумать над этим, чем у нее.
– Если бы ты была не такой, какая ты есть, я бы мог ответить тебе в этаком героическом тоне – в духе бездумного волюнтаризма, который часто сходит за веру и решимость.
– Но поскольку я такая, какая я есть?..
– Я дам тебе честный ответ: с нами еще не покончено. И пока будет жизнь, будет и надежда.
Несколько секунд мы смотрели на пейзаж перед нами.
– Мне кажется, – пояснил я, – только кажется, заметь, что у нас есть крошечный шанс, такой крошечный, потребуется много времени, чтобы он оправдался. Если бы не триффиды, я бы сказал, что у нас хорошие шансы, хотя и тут потребовалось бы время. Но триффиды являются реальным фактором. Это нечто такое, с чем никогда не приходилось бороться ни одной растущей цивилизации. Смогут они отобрать у нас планету или мы сможем остановить их?
Настоящая проблема состоит в том, чтобы найти против них простое средство. Мы держимся не так уж плохо – мы отбиваем их. Но наши внуки, что будут делать они? Не придется ли им проводить жизнь в резервациях, отбивая триффидов ценой бесконечных тяжелых усилий?
Я уверен, что простой способ существует. Вся беда в том, что к простым способам идут через очень сложные исследования. А у нас для этого нет ресурсов.
– Да у нас же все ресурсы мира, – возразила Джозелла. – Только иди и бери.
– Материальные – да. Но умственных нет. Тут нужна группа, группа экспертов, которые все свое время отдавали бы проблеме, как разделаться с триффидами раз и навсегда. Что-то можно было бы сделать, я уверен. Какой-нибудь избирательный гербицид. Синтезировать необходимые гормоны, которые вызывали бы у триффидов состояние биологической неустойчивости… только у триффидов, не задевая ничего другого. Это было бы возможно, если сосредоточить на таком деле достаточно мозговых мощностей…
– Раз ты так думаешь, почему бы тебе не попытаться?
– Слишком много причин. Во-первых, я для этого не гожусь. Я всего лишь посредственный биохимик, и я в единственном числе. Затем нужны лаборатория и оборудование. Далее, необходимо время, а на мне сейчас слишком много неотложных дел. Но даже если бы я смог что-нибудь сделать, нужны средства производить эти синтетические гормоны в массовых масштабах. Для этого потребовалась бы фабрика. Но прежде всего нужна исследовательская группа.
– Людей можно обучить.
– Да… когда они свободны от необходимости ежечасно драться за существование. Я собрал множество книг по биохимии в надежде, что кто-нибудь когда-нибудь сможет ими воспользоваться. Я научу Дэвида всему, что знаю, а он передаст это дальше. Но если не будет когда-нибудь свободного времени для работы в этой области, для людей останутся только резервации.
Джозелла, нахмурившись, следила за стадом из четырех триффидов, которые ковыляли через поле под нами.
– Когда-то говорили, что единственным серьезным соперником человека являются насекомые. Мне кажется, что в триффидах есть что-то общее с некоторыми видами насекомых. О, я знаю, что биологически это растения. Я хочу сказать, что они не заботятся о судьбе отдельной особи и отдельная особь не беспокоится о своей судьбе. Каждый в отдельности обладает чем-то отдаленно напоминающим разум; когда же они собираются толпой, это заметно особенно. Толпой они действуют целенаправленно, совсем как муравьи и пчелы, и можно утверждать, что каждый в отдельности не знает цели и плана, частью которого является. Все это очень странно; нам, во всяком случае, этого не понять. Слишком они другие. Мне кажется, это противоречит всем нашим идеям о наследственных признаках. Может быть, есть в пчеле или триффиде что-нибудь похожее на ген общественной организации? Может быть, муравей имеет ген архитектуры? И если у них это есть, то почему мы не выработали гены знания иностранных языков или поварского искусства? Как бы то ни было, у триффидов есть что-то в этом роде. Возможно, каждый триффид в отдельности не знает, для чего он трется возле нашей ограды, но вместе они знают, что их цель – добраться до нас. И что рано или поздно они доберутся.
– Может случиться еще очень многое, что предотвратит такой исход, – заметил я. – Мне бы не хотелось, чтобы ты потеряла надежду.
– А я и не теряю – разве что когда устаю. Обычно я слишком занята и не могу беспокоиться о том, что будет через много лет. Нет, как правило, мне просто немножко грустно – этакая нежная меланхолия, которую столь ценили в восемнадцатом веке. Меня одолевает чувствительность, когда ты заводишь патефон, – страшно подумать, что огромный оркестр, уже давно исчезнувший, все еще играет для горстки людей, загнанной в угол и обреченной на постепенное одичание. Музыка уносит меня в прошлое, и я грущу о том, что ушло и никогда не вернется. У тебя не бывает такого чувства?
– Угу, – признался я. – Но я заметил, что со временем мне делается все легче принимать настоящее. Полагаю, если бы мне было дано исполнение желаний, я бы пожелал возродить наш старый мир, но с одним условием. Видишь ли, несмотря ни на что, внутренне я сейчас более счастлив, чем когда-либо раньше. Ты это знаешь, не правда ли, Джози?
Она положила ладонь на мою руку.
– Я тоже так чувствую. Нет, мне больно не за то, что потеряли мы, а за то, чего никогда не узнают наши дети.
– Будет нелегко внушить им надежды и цели, – признал я. – Нам не уйти от нашего прошлого. Но им-то незачем будет все время оглядываться назад. Традиции погибшего золотого века и мифы о предках-волшебниках были бы для них сущим проклятием. Целые народы обладали этим комплексом неполноценности, который вырос из плача по славному прошлому. Только вот как сделать, чтобы этого не случилось?
– Будь я сейчас ребенком, – сказала она задумчиво, – я бы, наверное, спросила, в чем причина. Если бы мне не ответили… то есть если бы мне разрешили думать, будто меня произвели на свет в мире, который был разрушен совершенно бессмысленно, я бы сочла бессмысленной и самоё жизнь. Самое трудное здесь в том, что это так и представляется…
Она помолчала, размышляя, затем добавила:
– Ты не считаешь, что нам стоит… Ты не считаешь, что мы должны создать миф, чтобы помочь им? Сказку о мире, который был чудо каким разумным, но таким злым, что его пришлось разрушить… или он случайно разрушил себя? Снова что-нибудь вроде Великого потопа. Это не подавило бы их комплексом неполноценности; это могло бы побудить к тому, чтобы строить, и строить на этот раз что-нибудь лучшее.
– Да… – проговорил я, подумав. – Да. В большинстве случаев лучше всего говорить детям правду. Это как бы облегчает им жизненный путь… Только зачем притворяться, будто это миф?
Джозелла с сомнением взглянула на меня:
– Что ты имеешь в виду? Триффиды… ну, я признаю, триффиды были чьим-то злым умыслом или ошибкой. Но все остальное…
– За триффидов, мне кажется, никого винить не стоит. Триффидные масла были очень ценным продуктом. Никому не дано знать, к чему ведет великое открытие, все равно какое – новый вид двигателя или триффид, и до катастрофы мы управлялись с ними превосходно. Они являлись для нас благословением, пока обстоятельства не сложились в их пользу.
– Да, но обстоятельства изменились не по нашей вине. Это было… ну, вроде землетрясения, урагана – то, что страховые компании определили бы как стихийное бедствие. А возможно, это был Страшный суд. Ведь не сами же мы сотворили эту комету. Но ты прав, ошибок было много. Боже мой, сколько было ошибок! Об этом мы можем и должны предупредить наших детей.
– Гм… Ну что же… – сказал я. – Впрочем, когда они справятся с триффидами и выберутся из этого дрянного положения, у них будет возможность делать свои собственные, новые, с иголочки, ошибки.
– Бедные малыши, – пробормотала она, словно вглядываясь в бесконечные ряды прапраправнуков. – Как мало можем мы предложить им.
– Сказано: «Жизнь такова, какой ты ее делаешь».
– Это, мой милый Билл, почти во всех случаях всего лишь куча… ладно, не буду говорить гадостей. Помнится, эту пословицу любил повторять мой дядя Тед… пока с самолета не сбросили бомбу, которая оторвала ему обе ноги. Это изменило его мнение. Я вот ничего такого не сделала в своей жизни, что помогло бы мне остаться теперь в живых. – Она отбросила окурок. – Что мы такое совершили, Билл, почему нам выпало счастье выжить в этом ужасе? Иногда – то есть когда я не чувствую себя усталой и эгоистичной – я думаю, как нам действительно повезло, и мне хочется вознести благодарность кому-то или чему-то. Но мне сразу приходит в голову, что, если бы этот кто-то существовал, он выбрал бы гораздо более достойных, чем я. Простодушную девушку все это повергает в крайнее смущение.
– А мне кажется, – сказал я, – что будь кто-нибудь или что-нибудь за рулем Вселенной, многое в истории просто не могло бы случиться. Впрочем, не стоит особенно раздумывать над этим. Нам повезло, моя радость. И если счастье завтра нам изменит, пусть. Что бы ни случилось, у нас уже не отобрать времени, которое мы провели с тобой. Я получил больше, чем заслуживаю, и больше, чем большинство мужчин получало за всю свою жизнь.
Мы посидели еще немного, глядя в пустынное море, а затем спустились на вездеходе в городок.
Разыскав большинство предметов, обозначенных в нашем списке, мы отправились на пляж и устроили пикник, имея позади широкую полоску плавника, через который не смог бы перебраться неслышно ни один триффид.
– Надо выезжать так почаще, пока мы можем, – сказала Джозелла. – Сюзен выросла, и я немного освободилась.
– Ты заслужила право на передышку более, чем кто-либо другой, – согласился я.
Я произнес это, чувствуя, что пора бы, пока это еще возможно, поехать с нею и сказать последнее «прости» всем знакомым местам и вещам. С каждым годом все ближе надвигалась на нас перспектива тюремного заключения.
Уже приходилось, выезжая к северу от Ширнинга, делать многомильный крюк, чтобы миновать долину, которая снова превратилась в болото. Дороги быстро приходили в негодность, их покрытие разъедали дожди и разрушали корни растений. Все труднее становилось доставлять домой цистерны с горючим. Мог наступить день, когда одна такая цистерна застрянет на проселке и, возможно, закупорит его навсегда. В полугусеничном вездеходе еще можно будет разъезжать по достаточно сухой местности, но со временем все труднее будет находить свободный проезд даже для него.
– И надо будет в последний раз повеселиться, – сказал я. – Ты снова приоденешься, и мы отправимся…
– Ш-ш-ш! – прервала меня Джозелла. Она подняла палец, прислушиваясь.
Я затаил дыхание. Это было скорее ощущение пульсации в воздухе, чем звук. Оно было едва заметно, но оно постепенно нарастало.
– Это… это же самолет! – сказала Джозелла.
Мы глядели на запад, прикрыв глаза ладонями от солнца. Гул мотора был все еще не громче жужжания насекомого. Он усиливался так медленно, что речь могла идти только о вертолете: любая другая машина давно бы уже успела пролететь над нами.
Первой его увидела Джозелла. Крошечная точка над морем неподалеку от береговой линии, движущаяся явно в нашу сторону параллельно побережью. Мы вскочили на ноги и принялись махать. Точка росла, и мы махали все яростнее и кричали изо всех сил. Если бы пилот держался прежнего курса, он бы не мог не увидеть нас на открытом пляже, но за несколько миль от нас вертолет вдруг круто свернул в северном направлении и полетел над сушей. Мы продолжали бешено размахивать руками в надежде, что он все же заметит нас. Все было напрасно. Медленно и невозмутимо он с гулом удалялся от моря и наконец скрылся за грядой холмов.
Мы опустили руки и поглядели друг на друга.
– Если он прилетел один раз, то может прилететь и снова, – стойко, но не очень убедительно сказала Джозелла.
Вертолет все же нарушил медленное течение нашего дня. Он нанес удар по смирению, которое мы так старательно укрепляли в наших душах. Мы говорили себе, что, кроме нас, должны существовать и другие группы, однако они в таком же положении, как и мы, а может быть, и в худшем. Но когда, словно видение из прошлого, перед нашими глазами проплыл вертолет, он вызвал в нас не только воспоминания: он показал, что кто-то сумел наладить жизнь лучше, чем мы. Может быть, в этом был привкус зависти? И, кроме того, он заставил нас вспомнить, что мы все еще по природе своей стадные существа.
Беспокойное ощущение, которое вертолет оставил после себя, нарушило наше настроение и привычный ход мыслей. Не сговариваясь, мы стали собирать вещи, в глубоком раздумье вернулись к вездеходу и направились домой.

Глава 16
Контакт

Мы проехали, вероятно, половину расстояния до Ширнинга, когда Джозелла заметила дым. На первый взгляд это могло быть облако, но с вершины холма мы разглядели под расплывшейся шапкой плотный серый столб. Мы молча переглянулись. За все эти годы мы видели всего несколько случайных пожаров, самопроизвольно возникавших ранней осенью. И мы мгновенно поняли, что столб дыма впереди поднимается в районе Ширнинга.
Я пустил вездеход на полную скорость. Никогда еще он не мчался так по размытым, разрушенным дорогам. Нас кидало и швыряло на сиденье, но нам все равно казалось, будто мы едва ползем. Джозелла сидела молча, сжав губы, не спуская глаз со столба дыма. Она жадно искала признаки того, что горит где-нибудь либо ближе, либо дальше, только не в самом Ширнинге. Но сомневаться уже не приходилось. Мы с ревом промчались по последнему проселку, не замечая триффидов, хлеставших жалами в борта вездехода. Затем, после поворота, мы увидели, что горит не дом, а поленница дров.
На мой сигнал выбежала Сюзен и схватилась за веревку, которая распахивала ворота с безопасного расстояния. Она что-то прокричала, но мы не расслышали за лязгом гусениц. Ее свободная рука указывала не на пламя, а на дом. Только въехав во двор, мы поняли, в чем дело. Посредине нашей лужайки стоял вертолет.
Едва я остановил машину, из дома вышел человек в кожаной куртке и бриджах. Он был высокий, белокурый, лицо его было обожжено солнцем. С первого же взгляда я почувствовал, что где-то уже видел его. Он помахал нам, весело улыбаясь.
– Мистер Билл Мэйсен, я полагаю, – сказал он, когда мы подошли к нему. – Меня зовут Симпсон. Айвен Симпсон.
– Помню, – сказала Джозелла. – Вы привели в тот вечер вертолет в университет.
– Совершенно верно. Вы молодец, что помните. Но чтобы доказать вам, что у меня тоже хорошая память, я скажу вам, кто вы. Вас зовут Джозелла Плэйтон, и вы автор…
– Вы ошибаетесь, – строго прервала его Джозелла. – Меня зовут Джозелла Мэйсен, и я автор «Дэвида Мэйсена».
– А, да! Я только что видел оригинальное издание и скажу, если мне будет позволено, что выполнено оно с отменным мастерством.
– Постойте, – сказал я. – Этот пожар…
– Ничего страшного. Ветер дует от дома. Хотя боюсь, что запас ваших дров погиб.
– Что произошло?
– Это Сюзен. Она ни за что не желала, чтобы я пролетел мимо. Услыхав шум мотора, она схватила огнемет и стала искать, как подать сигнал. Дрова были ближе всего – такой костер прозевать невозможно.
Мы вошли в дом и присоединились к остальным.
– Кстати, – сказал Симпсон, – Микаэль велел мне, чтобы я прежде всего принес извинения.
– Мне? – спросил я удивленно.
– Вы были единственным человеком, который усмотрел в триффидах опасность, и он вам не поверил.
– Но… вы хотите сказать, что вы знали, где я нахожусь?
– Несколько дней назад мы узнали примерный район вашего местонахождения. Нам рассказал парень, которого мы все очень хорошо помним, – Коукер.
– Значит, Коукер тоже спасся, – сказал я. – Я видел могильник в Тиншэме и решил, что он погиб от чумы.
Позже, когда мы поели и выставили наше лучшее бренди, он рассказал нам историю своей группы.
Оставив Тиншэм на милость и принципы мисс Дюрран, партия Микаэля Бидли направилась вовсе не в район Биминстера. Она двинулась на север, в Оксфордшир. Мисс Дюрран сознательно обманула нас с Коукером: о Биминстере не было сказано ни слова.
Они нашли поместье, удовлетворявшее, как им сначала казалось, всем их требованиям, и они, несомненно, закрепились бы там, как мы закрепились в Ширнинге, но угроза со стороны триффидов все усиливалась и недостатки этого места обнаруживались со все большей очевидностью. Через год Микаэль и Полковник сочли, что оставаться там нецелесообразно. В это поместье уже было вложено немало труда, но к концу второго лета все согласились, что, чтобы построить общину, необходимо мыслить категориями десятков лет. Кроме того, необходимо было понять, что откладывать переезд нельзя: позже будет труднее. Им нужно было место, которое бы обеспечивало дальнейшее развитие; район, окруженный естественными препятствиями так, чтобы достаточно было очистить его от триффидов всего один раз. Сооружение и укрепление изгородей требует больших усилий, а с увеличением общины пришлось бы увеличивать и их длину. Ясно было, что лучшим естественным препятствием, которое может заменить изгороди, является вода. Группа провела дискуссию относительно достоинств различных островов. В конце концов решено было выбрать остров Уайт, главным образом из-за климатических условий, хотя многие сомневались, удастся ли его очистить. И в марте они снова погрузились и отправились в путь.
– Когда мы туда прибыли, – рассказывал Айвен, – нам показалось, что триффидов там еще больше, чем на старом месте. Едва мы устроились в одном старом помещичьем доме возле Годшилла, как они стали тысячами скапливаться вокруг стен. Мы дали им недели две, а затем уничтожили их огнеметами.
Стерев в порошок первую партию, мы дали им накопиться снова, перебили их во второй раз и так далее. Там мы уже могли позволить себе не жалеть горючей смеси, потому что с полным уничтожением триффидов надобность в огнеметах отпадала. На острове их могло быть довольно ограниченное число, и чем больше их собиралось вокруг дома, тем больше это нам нравилось.
Нам пришлось проделать это десяток раз, прежде чем начали сказываться результаты. Все пространство вокруг стен покрылось обуглившимися головешками, и только тогда они стали избегать нас. Черт возьми, их оказалось куда больше, чем мы ожидали…
– На вашем острове прежде было по меньшей мере полдюжины питомников, разводивших триффиды высших сортов, не говоря уже о тех, которых держали в частных садах, – заметил я.
– Это меня не удивляет. Судя по всему, этих питомников могла быть и целая сотня. Если бы меня спросили раньше, я бы сказал, что у нас в стране несколько тысяч этих тварей. В действительности же они, наверное, исчислялись сотнями тысяч.
– Да, примерно, – сказал я. – Они могут расти практически повсюду, и они давали большой доход. Когда они были огорожены в питомниках и на фермах, казалось, что их не так уж много. Впрочем, все равно, если учесть, сколько их здесь вокруг нас, то надо полагать, что целые области в стране должны быть сейчас свободны от них.
– Это точно, – согласился он. – Но поселитесь где-нибудь в такой области, и через несколько дней они начнут собираться там. Я и без пожара, который устроила Сюзен, догадался бы, что здесь живут люди. Вокруг каждого обитаемого места они образуют этакий темный бордюр.
Одним словом, через некоторое время толпы вокруг нашего дома сделались реже. Может быть, они нашли, что это вредно для их здоровья, или им не нравилось топтаться по обгорелым останкам своих родичей… ну и конечно, их стало меньше. Тогда мы изменили тактику и сами вышли на охоту за ними. Это было нашим главным занятием в течение месяцев. Мы прочесали каждый дюйм острова – так нам, во всяком случае, казалось. Мы считали, что истребили всех триффидов до одного, маленьких и больших. И все-таки на следующий год они вновь ухитрились появиться, и еще через год после этого. С тех пор мы каждую весну проводим интенсивный поиск ростков из семян, которые заносятся к нам ветром, и уничтожаем их на месте.
Одновременно мы организовывались. Сначала нас было пятьдесят или шестьдесят человек. Я вылетал на вертолете, и когда я обнаруживал какую-нибудь группу, то садился и передавал всем приглашение присоединиться к нам. Некоторые соглашались, но очень многие отказывались: они избавились от одного правительства и, невзирая ни на какие трудности, не желают другого. В Южном Уэльсе есть несколько групп, которые создали нечто вроде племенных общин; они отвергают любую форму организации сверх необходимого минимума, ими же самими установленного. Такие же общины имеются и в других каменноугольных районах. Обычно во главе их стоят шахтеры, которые в ночь катастрофы находились в смене под землей и не видели зеленых звезд… Бог знает, как им удалось потом выбраться из шахт на поверхность.
Некоторые столь решительно не желают никакого вмешательства извне, что стреляют по вертолету, такая компания есть в Брайтоне…
– Знаю, – сказал я. – Меня они тоже прогнали.
– В последнее время я нашел еще несколько таких. В Мейдстоне, в Гилдфорде и в других местах. Из-за них мы и не нащупали вас раньше. Летать в этот район небезопасно. Уж не знаю, что они себе вообразили; возможно, завладели большими запасами продовольствия и боятся, что их заставят с кем-нибудь поделиться. Во всяком случае, рисковать не имело смысла, и я оставил их вариться в собственном соку.
Все же многие присоединились к нам. Через год нас было уже около трех сотен – не все, конечно, зрячие.
А месяц назад я наткнулся на Коукера и его компанию. Между прочим, одним из первых вопросов, которые он мне задал, был вопрос о вас. Им пришлось очень плохо, особенно вначале.
Через несколько дней после его возращения в Тиншэм появились две женщины из Лондона и привезли с собой чуму. Коукер при первых же симптомах поместил их в карантин, но было уже поздно. Тогда он решил немедленно переехать. Мисс Дюрран не пожелала сдвинуться с места. Она останется и будет смотреть за больными. Коукера она нагонит позже, если сможет. Больше он ее не видел.
Инфекцию они увезли с собой. Прежде чем им удалось от нее избавиться, они трижды переезжали с места на место. К тому времени они забрались уже далеко на запад, в Девоншир, и сначала у них все пошло хорошо. Но затем они начали испытывать те же затруднения, что и мы, и вы. Коукер продержался около трех лет, после чего стал рассуждать примерно так, как рассуждали мы. Только он не подумал об острове. Вместо этого он решил отгородить в Корнуэлле участок между рекой и морским побережьем. Прибыв туда, они потратили первые месяцы на сооружение изгороди, затем, как и мы на своем острове, взялись за триффидов. У них была гораздо более тяжелая местность, и им так и не удалось очистить ее от триффидов полностью. Правда, ограда у них получилась на диво прочная, но они не могли положиться на нее так, как мы полагаемся на море, и у них много сил уходило на патрулирование.
Коукер считает, что им удалось бы выдержать до тех пор, пока вырастут и станут работать дети, но это потребовало бы огромного напряжения. Когда я их нашел, они колебались недолго. Они тут же стали грузиться на свои рыбачьи лодки, и все они были на острове через пару недель. Когда Коукер узнал, что вы не с нами, он высказал предположение, что вы, вероятно, до сих пор находитесь где-нибудь в этом районе.
– Передайте ему, что за это мы прощаем ему все, – сказала Джозелла.
– Он будет нам очень полезен, – сказал Айвен. – И, судя по тому, что он говорил о вас, вы тоже могли бы быть очень полезны, – добавил он, глядя на меня. – Вы ведь биохимик, да?
– Биолог, – сказал я. – И немного биохимик.
– Это уже тонкости. Главное в другом. Микаэль попытался проделать кое-какие исследования, которые бы дали способ разделаться с триффидами по-научному. Найти такой способ необходимо, если мы намерены вообще чего-нибудь добиться. Но беда в том, что работают у нас над этим несколько человек, которые едва помнят школьную биологию. Как вы думаете, что, если вам сделаться профессором? Это было бы стоящее дело.
– Не знаю дела более стоящего, – сказал я.
– Значит ли это, что вы приглашаете на свой остров нас всех? – спросил Деннис.
– Во всяком случае, для «взаимной оценки», – ответил Айвен. – Билл и Джозелла, наверное, помнят наши принципы, изложенные в тот вечер в университете. Эти принципы действуют и поныне. Мы не собираемся реставрировать старое, мы хотим построить нечто новое и лучшее. Некоторым это не нравится. Они для нас бесполезны. Мы просто не можем позволить себе иметь оппозицию, которая будет стараться увековечить старые, скверные черты прежнего мира. Мы предпочитаем, чтобы люди, которые этого хотят, жили где-нибудь в другом месте.
– В данных обстоятельствах «другое место» – это не очень щедрое предложение, – заметил Деннис.
– О, я вовсе не хочу сказать, будто мы вышвыриваем их назад на съедение триффидам. Но таких людей было много, для них нужно было найти отдельное место, и вот одна компания переправилась на острова Чэннел и принялась их чистить, как мы чистили свой Уайт. Сейчас там человек сто. Они живут тоже вполне благополучно.
У нас принята система взаимной оценки. Новоприбывшие проводят с нами шесть месяцев, затем их дело заслушивается в совете. Если им не нравятся наши обычаи, они так и говорят; если нам они не подходят, мы тоже так и говорим. Если они нам подходят, они остаются; если нет, мы провожаем их на острова Чэннел или обратно на Большую землю, если это им предпочтительнее.
– Что-то в этом есть от диктатуры, – сказал Деннис. – А как формируется этот ваш совет?
Айвен покачал головой:
– Долго рассказывать. Лучше приезжайте и посмотрите сами. Если мы вам понравимся, вы останетесь. Но если даже нет, то все равно, по-моему, на островах Чэннел вам будет лучше, чем здесь через несколько лет.

Вечером, когда Айвен попрощался с нами и его вертолет скрылся на юго-западе, я вышел и сел на свою излюбленную скамейку в углу сада.
Я глядел через долину, где когда-то зеленели аккуратные и ухоженные сады. Теперь они снова вернулись к первобытному состоянию. Необработанные поля заросли кустарником и тростниками, там и сям блестели застойные лужи. Крупные деревья медленно погружались в пропитанную водой почву.
Я вспоминал Коукера и его слова о руководителе, учителе и враче, и я думал об усилиях, которые потребуются, чтобы прокормить нас всех с этих немногих акров. О том, как подействуют на каждого из нас тюремное заключение и полная изоляция. О троих слепых, которые к старости будут все острее сознавать свою бесполезность и в конце концов впадут в отчаяние. О Сюзен, которой нужен будет муж и дети. О Дэвиде, и о дочке Мэри, и о будущих детях, которым суждено сделаться батраками, едва они окрепнут. О Джозелле и о себе, о том, как с годами нам придется гнуть спину все усерднее, чтобы прокормить тех, кто появится на свет, и о том, что все больше нужно будет трудиться вручную.
И были еще триффиды, которые терпеливо ждут своего часа. Я видел сотни их, стоящих плотной темно-зеленой стеной позади ограды. Необходимо было открыть что-то, чтобы справиться с ними. Нужен какой-то естественный враг, какой-то яд, какой-то вирус. Для этого необходимо время, свободное от всякой другой деятельности. И как можно скорее. Время работало на триффидов. Им оставалось только ждать, а мы истощали свои ресурсы. Сначала горючее, затем не останется проволоки, чтобы чинить ограды. А они или их потомки будут ждать и ждать, пока проволока проржавеет насквозь…
И все же Ширнинг стал нашим домом. Я вздохнул.
В траве зашелестели легкие шаги. Подошла Джозелла и села рядом. Я обнял ее за плечи.
– Что думают об этом они? – спросил я.
– Они очень переживают, бедняги. Им трудно понять, что триффиды ждут их, ведь они даже не видят их. Слепым, должно быть, ужасно переезжать в совершенно новое место. Они ведь знают только то, что мы говорим им. По-моему, они вряд ли представляют себе, что жить здесь скоро станет невозможно. Если бы не дети, они решительно бы отказались. – Она помолчала, затем добавила: – Понимаешь, это их дом, это все, что у них осталось. То есть это они так думают. В действительности это уже не только их дом, он и наш – не так ли? Мы много поработали для него. – Она положила ладонь на мою руку. – Ты его создал, Билл, и сохранил для нас. Как ты думаешь, может быть, нам подождать здесь еще год-другой?
– Нет, – сказал я. – Я работал потому, что все держалось на мне. А теперь это представляется мне напрасным.
– Милый, не надо! Подвиги странствующих рыцарей не бывают напрасны. Ты дрался за всех нас и отражал драконов.
– Главным образом из-за детей, – сказал я.
– Да… из-за детей, – согласилась она.
– И ты знаешь, меня все время преследовали слова Коукера: первое поколение – батраки, следующее – дикари… Надо, пока не поздно, признать поражение и немедленно уходить.
Она сжала мне руку:
– Не поражение, Билл, а всего лишь – как это называется? – стратегическое отступление. Мы отступаем, чтобы работать и подготовить возвращение сюда. Мы ведь вернемся. Ты научишь нас, как стереть с лица земли этих гнусных триффидов, всех до единого, и отобрать у них нашу землю.
– Как ты веришь в меня, радость моя.
– Почему бы и нет?
– Что ж, я буду по крайней мере бороться. Но сначала мы переедем. Когда?
– Как по-твоему, нельзя ли нам провести лето здесь? Это было бы для всех нас вроде каникул… нам ведь не нужно теперь готовиться к зиме. А каникулы мы с тобой заслужили.
– Хорошо, – согласился я.
Мы сидели и смотрели, как долина растворяется в сумерках. Джозелла сказала:
– Как странно, Билл. Теперь, когда я могу бросить все это, мне не хочется уезжать. Иногда наш дом представлялся мне тюрьмой… а теперь я чувствую себя предателем. Понимаешь, я… Несмотря на все, я была здесь счастлива. Счастливее, чем когда-либо в моей жизни.
– Что до меня, родная, то я вообще раньше не жил. Но у нас будут еще лучшие времена… Это я тебе обещаю.
– Глупо, конечно, но я буду плакать, когда придет время уезжать. Я наплачу бочки слез. Ты не обращай на меня внимания.
Однако получилось так, что плакать нам было некогда.

Глава 17
Стратегическое отступление

Джозелла была права: торопиться нужды не было. За лето я рассчитывал подыскать на острове подходящий дом и в несколько рейсов переправить туда самое ценное из собранных нами запасов и оборудования. Но между тем дрова наши пропали, а нам необходимо было топливо для кухни. На следующее утро мы с Сюзен отправились за углем.
Вездеход для этого не годился, и мы взяли грузовик с четырьмя ведущими колесами. Хотя ближайший угольный склад на железной дороге был от нас всего в десяти милях, нам пришлось из-за плохих дорог и объектов проездить почти весь день. Никаких неприятных происшествий с нами не случилось, но вернулись мы только к вечеру.
Миновав последний поворот на проселке (причем триффиды хлестали по грузовику с обеих сторон так же неутомимо, как всегда), мы в изумлении вытаращили глаза. Во дворе перед нашим домом стояла странная, чудовищного вида машина. Это зрелище так оглушило нас, что некоторое время мы сидели и глазели на нее с открытыми ртами. Затем Сюзен надела шлем и перчатки и вылезла открыть ворота.
Мы поставили грузовик на место, подошли к диковинной машине и оглядели ее. Шасси у нее было на гусеницах, что свидетельствовало о ее военном происхождении. Она производила впечатление чего-то среднего между закрытым бронетранспортером и самодельным домиком на колесах. Мы с Сюзен переглянулись, подняв брови, и пошли в дом.
В холле мы обнаружили наших домочадцев и еще четырех незнакомых мужчин в одинаковых серо-зеленых лыжных костюмах. Двое из них были при пистолетах в кобурах на правом бедре; остальные двое были вооружены автоматами, которые они положили на пол рядом с собой.
Когда мы вошли, Джозелла повернулась к нам. Лицо у нее было каменное.
– Это мой муж. Билл, это мистер Торренс. Он сказал нам, что является официальным лицом. У него есть к нам предложение. – Мне никогда не приходилось слышать, чтобы она говорила таким ледяным тоном.
На секунду язык у меня прирос к гортани. Человек, на которого она указала, не узнал меня, но я-то запомнил его хорошо. Лицо, глядевшее на тебя через прорезь прицела, отпечатывается в памяти на всю жизнь. И вдобавок эти приметные рыжие волосы. Я отлично помнил, как этот деятельный молодой человек обошелся с моей командой в Хэмпстеде. Я кивнул ему. Он произнес, глядя на меня:
– Насколько я понимаю, вы здесь хозяин, мистер Мэйсен.
– Дом принадлежит мистеру Бренту, – ответил я.
– Я хочу сказать, что вы организатор этой группы.
– Пожалуй, – сказал я.
– Прекрасно. – На лице его было такое выражение, словно он говорил: «Ну вот, мы и достигли кое-чего». – Я являюсь командиром Юго-Восточного района, – заявил он.
Видимо, я должен был понять, что это значит. Но я не понял и сообщил ему об этом.
– Это означает, – пояснил он, – что я являюсь старшим должностным лицом чрезвычайного комитета для Юго-Восточного района Британских островов. В таковом качестве на мне лежит обязанность надзора за распределением и размещением личного состава.
– Ну и ну, – сказал я. – Впервые слышу об этом… э… комитете.
– Возможно. Мы тоже не подозревали о существовании вашей группы, пока не заметили вчера дым пожара.
Я промолчал.
– Когда мы обнаруживаем такую группу, – продолжал он, – я обязан обследовать ее и определить сумму налогов, а также произвести необходимые изменения в ее составе. Таким образом, вы можете считать, что я здесь с официальным визитом.
– От официального комитета… – сказал Деннис. – Или, может быть, это самозваный комитет.
– Должен быть закон и порядок, – напыщенно произнес Торренс. Затем, изменив тон, он сказал: – У вас здесь удобное место, мистер Мэйсен.
– Это не у меня, а у мистера Брента, – поправил я.
– Оставим мистера Брента. Он здесь только потому, что вы согласились содержать его.
Я взглянул на Денниса. Лицо его застыло.
– Тем не менее это его собственность, – заметил я.
– Была, я так понимаю. Но общества, давшего ему санкцию на собственность, больше не существует. Поэтому право на владение исчезло. Более того, мистер Брент слепой и, таким образом, никак не может считаться достаточно компетентным.
– Ну и ну, – снова сказал я.
Этот молодой человек со своими решительными манерами не понравился мне еще в первую нашу встречу. И мое впечатление о нем не улучшилось в ходе нашего разговора. Он продолжал:
– Дело идет о жизни и смерти. Чувства не должны мешать необходимым практическим мероприятиям. Теперь так. Миссис Мэйсен сообщила мне, что здесь у вас восемь человек. Пятеро взрослых, вот этот подросток и двое детей. И за исключением этих трех, – он показал на Денниса, Мэри и Джойс, – все зрячие.
– Это так, – согласился я.
– Гм. Это, знаете ли, совершенно непропорционально. Боюсь, что здесь придется кое-что изменить. В наше время необходимо быть реалистами.
Джозелла поймала мой взгляд. В ее глазах я увидел предупреждение. Но я и без того не собирался бушевать. Я уже видел прямолинейные методы рыжеволосого человека в действии, и мне нужно было получше узнать, против чего придется бороться. Видимо, он понял, что я горю любопытством.
– Давайте лучше я посвящу вас во все подробности, – сказал он. – Вкратце дело обстоит так. Штаб района находится в Брайтоне. В Лондоне очень скоро стало слишком неудобно. В Брайтоне мы очистили часть города и установили там карантин. Брайтон достаточно велик. Когда прошла чума и мы получили возможность как следует оглядеться, оказалось, что в окрестностях имеется множество складов. Однако этот путь для нас теперь закрывается. Дороги сильно ухудшились: ездить приходится далеко. Этого следовало ожидать, разумеется. Правда, мы считали, что можем продержаться на несколько лет дольше, но получилось иначе. Возможно, мы с самого начала набрали слишком много людей. Как бы то ни было, мы должны расселиться. Единственный мыслимый путь – это жить на продукты с земли. Для этого нам нужно разбиться на мелкие группы. Стандартная группа установлена такая: один зрячий на десять слепых плюс неограниченное число детей.
У вас здесь удобное место, оно вполне может прокормить две группы. Мы закрепим за вами семнадцать слепых, тогда всего их у вас будет ровно двадцать плюс, конечно, дети, которые у них родятся.
Я с изумлением воззрился на него:
– И вы серьезно убеждены, что на продукты с этой земли могут прожить двадцать человек и их дети? Послушайте, да это же совершенно невозможно! Мы сомневались, проживем ли мы с этой земли сами.
Он уверенно кивнул:
– Очень даже возможно. Я предлагаю вам командование двойной группой, которую мы здесь разместим. Честно говоря, если вы откажетесь, мы поставим здесь кого-нибудь другого, кто не откажется. В такие времена нельзя позволить себе расточительность.
– Да взгляните вы на поле, – сказал я. – Оно просто не прокормит столько людей.
– Уверяю вас, что прокормит, мистер Мэйсен. Разумеется, вам придется немного снизить жизненный уровень – всем нам придется на ближайшие несколько лет, но, когда подрастут дети, вы получите новые рабочие руки и сможете расширить хозяйство. Согласен, лично для вас это будет означать тяжелый труд в течение шести или семи лет, здесь уж ничего не поделаешь. Но затем вы станете постепенно освобождаться, и в конце концов за вами останутся только руководство и надзор. Это будет, несомненно, щедрой наградой за трудные годы, как вы считаете?
Какое будущее ждало бы вас, если бы вы остались в нынешнем положении? Только тяжелый труд, пока вы не умрете на борозде, а вашим детям придется продолжать тянуть ту же лямку, и все для того лишь, чтобы просто выжить. Откуда при такой системе возьмутся будущие вожди и администраторы? На вашем прежнем пути вы будете выбиваться из сил и останетесь в том же положении еще двадцать лет, и все ваши дети вырастут деревенщиной. На нашем пути вы станете главою клана, который будет работать на вас, и вы передадите его в наследство вашим сыновьям.
До меня начало доходить. Я сказал с удивлением:
– То есть вы предлагаете мне что-то вроде… феодального владения?
– Ага, – сказал он, – вот вы и начали понимать. Для нынешнего положения вещей именно это является очевидной и совершенно естественной формой социальной и экономической организации.
Не было никакого сомнения в том, что этот человек говорит совершенно серьезно. Я не стал спорить и повторил снова:
– Но эта ферма просто не сможет прокормить столько человек.
– В течение нескольких лет вам придется, конечно, кормить их главным образом толчеными триффидами. Насколько можно судить, в этом сырье недостатка не будет.
– Пища для скота! – сказал я.
– Но зато очень питательная. Мне говорили, что она содержит массу витаминов. Нищим же – особенно слепым нищим – выбирать не приходится.
– И вы серьезно полагаете, что я должен взять этих людей и держать их на силосе?
– Послушайте, мистер Мэйсен. Если бы не мы с вами, никого из этих слепых не было бы сейчас в живых. И никого из этих детей. Им надлежит делать то, что мы им приказываем, брать, что мы им даем, и благодарить нас за все, что они получают. Если они откажутся от того, что мы им предлагаем… ну что ж, царство им небесное.
Я решил, что сейчас было бы неразумно высказывать ему свои чувства по поводу его философии. Я начал с другого конца:
– Я как-то не пойму… Скажите, а какую роль играете во всем этом вы и ваш комитет?
– В руках комитета верховная администрация и законодательная власть. Он будет править. Кроме того, он будет контролировать вооруженные силы.
– Вооруженные силы, – повторил я тупо.
– Разумеется. Когда это станет необходимо, мы создадим вооруженные силы путем рекрутского набора в феодальных владениях, как вы это называете. Взамен вы получите право взывать к комитету в случае нападения извне или внутренних мятежей.
Я почувствовал, что задыхаюсь.
– Армия! Конечно, это будет небольшой подвижной отряд полицейских сил?..
– Я вижу, вы узко мыслите, мистер Мэйсен. Бедствие, как вы знаете, не ограничилось нашими островами. Оно было всемирным. Всюду царит одинаковый хаос – это несомненно, иначе мы бы уже знали сейчас, что где-то положение иное, и в каждой стране, вероятно, есть свои уцелевшие. Ну так вот, рассудок подсказывает нам, что первая страна, которая вновь встанет на ноги и приведет себя в порядок, будет иметь наилучшие шансы привести в порядок и все остальные. Как по-вашему, можем мы оставить эту задачу какой-нибудь другой стране и дать ей сделаться новой доминирующей силой в Европе, а то и во всем мире? Очевидно, нет. Ясно, что нашим национальным долгом является как можно скорее встать на ноги и взять на себя статус ведущей державы, с тем чтобы противостоять возможной опасной оппозиции. Поэтому чем скорее мы создадим вооруженные силы, способные вселить страх в любого агрессора, тем будет лучше.
Несколько мгновений в комнате стояла тишина. Затем Деннис неестественно засмеялся:
– Всемогущий Боже! Мы пережили такое… а теперь этот человек предлагает начать войну!
Торренс резко возразил:
– Видимо, я выразился недостаточно ясно. Слово «война» является неоправданным преувеличением. Речь идет об умиротворении и должном наставлении племен, вернувшихся к первобытному беззаконию.
– Если только та же благодатная идея не пришла в голову этим самым племенам, – пробормотал Деннис.
Я заметил, что Джозелла и Сюзен очень пристально глядят на меня. Джозелла показала глазами на Сюзен, и я понял.
– Давайте поставим точки над i, – сказал я. – Вы считаете, что мы, трое зрячих, можем взять на себя полную ответственность за двадцать взрослых слепых и за какое-то число их детей. Мне представляется…
– Слепые не совсем беспомощны. Они могут делать многое, в том числе для своих собственных детей, и они могут помогать готовить для себя пищу. При должной организации забота о них во многих отношениях сводится к надзору и руководству. Но вас будет здесь не трое, мистер Мэйсен, а двое: вы и ваша жена.
Я посмотрел на Сюзен, сидевшую очень прямо в своем голубом костюмчике, с красной ленточкой в волосах. Она переводила взгляд с меня на Джозеллу, и в глазах ее была горячая мольба.
– Трое, – сказал я.
– Мне очень жаль, мистер Мэйсен. На группу положено десять человек. Девочку мы возьмем в штаб. Мы подыщем для нее какую-нибудь полезную работу, а когда она подрастет, мы дадим ей группу.
– Мы с женой считаем Сюзен своей дочерью, – резко сказал я.
– Повторяю, мне очень жаль. Но таков закон.
Несколько секунд я глядел на него, а он твердо глядел на меня. И тогда я сказал:
– В таком случае мы требуем в отношении ее твердых гарантий и обязательств.
Мои домочадцы неслышно ахнули. Торренс немного смягчился.
– Естественно, вы получите все практически мыслимые гарантии, – сказал он.
Я кивнул:
– Мне нужно время, чтобы все это обдумать. Для меня это полная неожиданность. Кое-что приходит в голову уже сейчас. Оборудование у нас износилось. Найти новое, не поврежденное ржавчиной, теперь трудно. И я предвижу, что в ближайшее время мне понадобятся хорошие, сильные рабочие лошади.
– С лошадьми трудно. Сейчас их мало. Некоторое время вам придется в качестве тягла использовать людей.
– Далее, – продолжал я, – относительно жилья. Пристройки малы, а в одиночку я не способен построить даже временные сооружения.
– В этом, кажется, мы можем вам помочь.
Мы обсуждали детали еще минут двадцать. Торренс сделался почти любезен, а затем я спровадил его вместе с его угрюмыми охранниками осматривать в сопровождении Сюзен наше хозяйство.
– Билл, как ты мог?.. – начала Джозелла, едва за ними закрылась дверь.
Я рассказал ей все, что знал о Торренсе и его методе устранять препятствия при помощи огнестрельного оружия.
– Это меня ничуть не удивляет, – заметил Деннис. – Меня удивляет совсем другое, и знаете что? Что я вдруг почувствовал симпатию к триффидам. По-моему, если бы не они, таких гадостей сейчас было бы гораздо больше. И если они смогут воспрепятствовать возрождению крепостного права, то я желаю им всяческой удачи.
– Вся эта идея абсурдна, – сказал я. – У них нет ни малейших шансов. Разве смогли бы мы с Джозеллой содержать такую кучу народа и одновременно еще отбиваться от триффидов? Однако, – добавил я, – мы не можем прямо отказываться от предложения, которое делают четверо вооруженных людей.
– Значит, ты не…
– Милая моя, – сказал я. – Неужели ты всерьез можешь представить меня феодальным сеньором, ударами бича понукающим к работе крепостных и вилланов? Даже если триффиды не сомнут меня до этого…
– Но ты сказал…
– Послушайте, – сказал я. – Уже темнеет. Сегодня они не уедут. Им придется остаться здесь на ночь. Завтра они решат забрать Сюзен с собой – она будет заложницей, отвечающей за наше поведение. И они могут оставить здесь одного или двух охранников, чтобы присматривать за нами. Так вот, я думаю, нам это не подходит. Верно?
– Конечно, однако…
– Мне кажется, я убедил его в том, что его идея начала мне импонировать. Сегодня вечером у нас будет ужин, который должен быть воспринят как знак взаимопонимания. Приготовьте хороший ужин. Все ешьте как можно больше. Накормите поплотнее детей. Подайте на стол нашу лучшую выпивку. Проследите, чтобы Торренс и его парни выпили как следует, но сами на спиртное не нажимайте. К концу ужина я на несколько минут выйду. Продолжайте увеселять компанию, чтобы это не бросалось в глаза. Поставьте пластинки с развеселыми песенками или что-либо в этом роде. И все хором подпевайте. Еще одно: ни слова о Микаэле Бидли и его группе. Торренс, должно быть, знает о колонии на Уайте, но незачем давать ему понять, что мы тоже знаем. А теперь мне нужен мешок сахару.
– Сахару? – растерянно спросила Джозелла.
– Нет? Ну, тогда большой бидон меда. Мне кажется, мед тоже подойдет.

За ужином каждый сыграл свою роль прекрасно. Компания не только оттаяла, она по-настоящему оживилась. Джозелла в добавление к ортодоксальным напиткам выставила крепкую брагу собственного изготовления, которая была принята благосклонно. Когда я потихоньку вышел, гости были в состоянии приятной расслабленности.
Я подхватил узел с одеялами и одеждой и пакет с едой, лежавшие наготове, и поспешил через двор к сараю, где находился вездеход. При помощи шланга я доверху наполнил баки вездехода из цистерны, в которой мы держали наши основные запасы бензина. Затем я занялся диковинной машиной Торренса. Подсвечивая себе фонариком, я с некоторым трудом нашел крышку карбюратора и залил в бак литра полтора меду. Остальной мед из большого бидона я опростал в цистерну.
Мне было слышно, как поет и шумит компания. Добавив к вещам, уже уложенным в вездеход, кое-что из триффидного снаряжения и других мелочей, я вернулся в дом и присоединился к пирующим. Вечер закончился в атмосфере, которую даже внимательный наблюдатель принял бы за доброжелательную.
Мы дали им два часа, чтобы заснуть покрепче.
Поднялась луна, и двор был залит белым светом. Я забыл смазать дверь в сарае, и она отчаянно заскрипела. Остальные уже гуськом двигались ко мне. Бренты и Джойс хорошо знали двор, поэтому поводырь им не требовался. Следом за ними шли с детьми на руках Джозелла и Сюзен. Дэвид сонно захныкал, но Джозелла быстро прикрыла ему рот ладонью. Не выпуская его из рук, она вскарабкалась в кабину. Остальных я усадил позади и закрыл дверцу. Затем я забрался на водительское место, поцеловал Джозеллу и перевел дыхание.
На другой стороне двора триффиды теснились у самых ворот, как всегда, если их не трогали несколько часов.
Волею провидения двигатель вездехода завелся моментально. Я включил первую передачу, объехал машину Торренса и двинулся прямо на ворота. Тяжелый бампер с треском ударил в створки. Мы рванулись вперед, волоча за собой фестоны из проволоки и сломанных досок, сбили дюжину триффидов и под градом яростных ударов жалами миновали остальных. Затем мы помчались по проселку.
Там, где поворот на подъеме давал возможность еще раз увидеть Ширнинг, я затормозил и выключил двигатель. В нескольких окнах горели огни, затем вспыхнули фары машины и залили дом ярким светом. Зарычал стартер. Послышались выхлопы, и у меня слегка екнуло сердце, хотя я знал, что скорость нашего вездехода в несколько раз превосходит скорость этого неуклюжего устройства. Машина начала рывками разворачиваться на гусеницах передом к воротам. Не успела она закончить разворот, как ее двигатель зафыркал и смолк. Снова зарычал стартер. Он рычал и рычал, раздраженно и безрезультатно.
Триффиды уже обнаружили, что ворота опрокинуты. В лунном сиянии и свете фар мы видели, как их высокие тонкие силуэты, раскачиваясь на ходу, торопливой процессией вливаются во двор; другие триффиды ковыляли вниз по склонам долины, чтобы последовать за ними…
Я поглядел на Джозеллу. Она не наплакала бочек слез: она вообще не плакала. Она посмотрела на меня, затем на Дэвида, спавшего у нее на руках.
– У меня есть все, что мне по-настоящему нужно, – сказала она. – И когда-нибудь ты приведешь нас сюда обратно, Билл.
– Это очень славно, когда жена так уверена в муже, радость моя, но… Нет, черт возьми, никаких «но». Я приведу вас сюда снова, – сказал я.
Я вышел, чтобы удалить с крыльев вездехода обломки ворот и стереть яд с ветрового стекла, чтобы мне видна была дорога прочь отсюда, через вершины холмов на юго-запад.
Здесь мой рассказ о себе объединяется с историей остальных. Вы найдете ее в великолепных хрониках колонии, принадлежащих перу Элспет Кэри.
Наши надежды сосредоточены теперь здесь. Вряд ли что-нибудь выйдет из неофеодального плана Торренса, хотя несколько его феодальных владений сохранилось до сих пор. Насколько мы знаем, они влачат весьма жалкое существование. Их стало гораздо меньше, чем было. Айвен то и дело докладывает, что пало еще одно феодальное поместье и что осаждавшие его триффиды разбрелись, чтобы принять участие в других осадах.
Таким образом, задачу, стоявшую перед нами, будем выполнять мы сами, без посторонней помощи. Теперь уже виден путь, но придется затратить еще много усилий и выполнить много исследований. А потом наступит день, и мы (или наши дети) переправимся через узкие проливы и погоним триффидов, неустанно истребляя их, пока не сотрем последнего из них с лица земли, которую они у нас отняли.

Куколки

1

Когда-то, совсем маленьким, я часто видел во сне город. Было это очень странно, потому что начал он мне сниться задолго до того, как я узнал, что это такое. И все-таки именно город, раскинувшийся на берегу большого голубого залива, представал передо мной снова и снова. Я мог рассматривать улицы и окаймляющие их здания и даже лодки в гавани, а между тем наяву я никогда не видел ни моря, ни лодки.
И дома отличались от тех, что я знал, и движение на улицах тоже было странным: повозки бегали без лошадей; а в небе иногда пролетали какие-то блестящие штуки, похожие на рыб. Наверняка это были не птицы.
Чаще всего я видел это изумительное место в дневном свете, но иногда он являлся мне погруженным во тьму ночи, и тогда огни его извивались вдоль берега, как гирлянды светляков, а некоторые из них искрами сияли в море или в небе.
Это было столь завораживающе красиво, что однажды – я был тогда еще слишком мал, чтобы понимать, что делаю, – я спросил мою старшую сестру Мэри, где может находиться этот чудесный город. Она покачала головой и сказала, что на свете нет такого места – сейчас нет. Но может быть, продолжала она, я каким-то образом смог увидеть во сне то, что было давным-давно. Сны – забавная вещь, неизвестно, почему они именно такие, а не иные. Так что, возможно, я увидел кусочек прекрасного мира, того замечательного мира, в котором жили прежние люди. Увидел то, что было когда-то, еще до того, как Бог наслал на мир Бедствие.
Она очень строго предупредила меня, чтобы я никому об этом не рассказывал: насколько ей известно, другим людям такие картины не приходят в голову ни во сне, ни наяву, так что говорить об этом неразумно.
Это был хороший совет, и, к счастью, у меня хватило ума последовать ему. В этом округе у людей был острый глаз на все странное и необычное, и даже то, что я левша, вызывало у окружающих неодобрение.
Поэтому и тогда, и следующие несколько лет я никому не говорил об этих снах. Я даже забыл о них, потому что по мере того, как я становился старше, они снились мне все реже и реже. Однако совет старшей сестры я запомнил накрепко. Если бы не он, я, возможно, рассказал бы кому-нибудь еще и о том странном взаимопонимании, которое установилось у меня с моей двоюродной сестрой Розалиндой. Ведь если бы на это обратили внимание, нам с ней наверняка пришлось бы худо. Но в то время ни она, ни я не придавали этому никакого значения: у нас просто выработалась привычка к осторожности. Я, безусловно, не чувствовал себя необычным. Я был нормальным мальчишкой, нормально подрастал и все окружающее в мире принимал как должное.
Так продолжалось до того дня, когда я встретил Софи. Впрочем, даже тогда перемена произошла не сразу. Это теперь, оглядываясь назад в прошлое, я могу сказать, что именно в тот самый день у меня зародились первые сомнения.
В тот день я отправился бродить в одиночку. Я часто так делал. Мне было тогда около десяти лет. Ближайшая ко мне по возрасту сестра, Сара, была на пять лет старше меня, и эта разница в годах приводила к тому, что часто я играл один. Отправившись по проселочной дороге на юг, вдоль полей, я добрался до высокого вала и прошел по его гребню довольно много.
Вал не казался мне загадочным. Он был слишком велик для того, чтобы считать его чем-то, что когда-то давно построили люди, и мне никогда не приходило в голову связать его с теми удивительными делами Прежних Людей, рассказы о которых я иногда слышал. Это был просто вал, изгибавшийся широкой дугой, а потом уходивший, прямой как стрела, к далеким холмам. Обычный фрагмент мира, и ему точно так же не стоило удивляться, как реке, небу или самим этим холмам.
Я часто ходил по гребню вала, но редко спускался на другую его сторону. Я считал ее чужой, не столько враждебной, сколько не своей территорией. Я нашел там одно место, где дождь, стекая с дальнего склона вала, промыл в песке большой овраг, и обнаружил, что если сесть в нем и хорошенько оттолкнуться, то можно съехать вниз с довольно большой скоростью, а в конце пролететь несколько футов по воздуху и приземлиться в мягкий песок у подножия вала.
Я бывал там, наверное, раз шесть и никогда никого не встречал, но в тот день, когда я поднимался с песка в третий раз и готовился съехать в четвертый, чей-то голос сказал: «Привет!»
Я огляделся. Сначала я не мог понять, откуда шел голос, но потом мое внимание привлекла колышущаяся верхушка кустов. Ветки раздвинулись, и оттуда выглянуло лицо. Загорелое личико, обрамленное темными кудряшками, очень серьезное, с ярко блестевшими глазами. С минуту мы рассматривали друг друга, потом я ответил: «Привет!»
Немного погодя кусты раздвинулись шире, и я увидел девочку чуть ниже меня ростом и вроде бы немного младше. На ней были красно-коричневый комбинезон и желтая рубашка. Крест, вышитый на комбинезоне, выделялся более темным цветом. Ее волосы удерживались с двух сторон желтыми лентами. Несколько секунд она не двигалась, словно не решаясь покинуть свое убежище, но затем любопытство одержало верх над осторожностью, и она вылезла из кустов.
Я разглядывал ее во все глаза, потому что она была совершенно мне незнакома. У нас время от времени устраивались праздники или увеселительные прогулки, на которые съезжались дети со всей округи, так что встретить здесь кого-то, ранее не виденного, было просто удивительно.
– Как тебя зовут? – спросил я.
– Софи, – ответила она. – А тебя?
– Дэвид. Где ты живешь?
– Там. – Она неопределенно махнула рукой в сторону чужой местности за валом и перевела взгляд на песочную промоину, по которой я скатывался. – Это интересно? – спросила она, жадно глядя туда.
Я поколебался минуту, потом ответил:
– Здорово! – и предложил: – Давай попробуй сама.
Она отступила, снова перевела взгляд на меня и секунду или две изучала меня с очень серьезным выражением лица, а потом внезапно решилась. На вершину вала она забралась раньше меня и быстро съехала по промоине. Кудри и ленты ее развевались. Когда я приземлился вслед за ней, ее серьезность исчезла, а глаза сверкали от возбуждения и удовольствия.
– Еще! – вскрикнула она и, не отдышавшись, полезла наверх. Несчастье случилось, когда она съезжала в третий раз. Она села и оттолкнулась, как и раньше. Я смотрел, как она летела вниз, а потом замерла в куче песка. Она умудрилась приземлиться на фут левее обычного места. Я приготовился съезжать следом и ждал, пока она освободит мне место, но она не отодвигалась.
– Ну, давай же, – поторопил я ее.
Она попробовала подняться, а потом крикнула:
– Я не могу, больно!
Я рискнул съехать сбоку оврага и приземлился около нее.
– В чем дело? – спросил я. Ее лицо сморщилось, в глазах стояли слезы.
– Нога застряла, – сказала она.
Левая нога ее была засыпана рыхлым песком. Я разгреб его руками. Башмак попал в узкую щель между двумя выступающими камнями и застрял. Я попытался его вытащить, но он не поддавался.
– Может быть, как-нибудь вытянешь ногу, – предложил я.
Мужественно сжав зубы, она попыталась.
– Не выходит.
– Я помогу тебе, – предложил я.
– Нет, нет, больно, – запротестовала она.
Я не знал, что делать дальше. Было видно, что ей очень больно. Подумав, я предложил:
– Лучше всего разрезать шнурки в башмаке, чтобы ты могла вынуть ногу. Я не могу добраться до узла.
– Нет! – Она испугалась. – Нет, мне нельзя!
Она сказала это с такой убежденностью, что я растерялся. Если бы она вынула ногу из башмака, мы могли бы потом камнем выбить его из расщелины, но она этого не хотела, и я вообще не знал, что делать. Она лежала в песке навзничь, согнутое колено застрявшей ноги торчало вверх.
– Ой, как больно! – Она больше не могла сдерживать слезы. Они ручьем бежали по лицу. Но даже в эту минуту она не орала во весь голос, а только повизгивала, как щенок.
– Ты должна снять башмак, – сказал я.
– Нет, – повторила она, – нет, мне нельзя. Никогда. Я не должна…
Я растерянно сел рядом. Двумя руками она крепко держалась за мою руку и плакала. Было ясно, что боль в ноге усиливается. Практически первый раз в жизни я оказался в ситуации, когда должен был принимать решение сам. И я решился.
– Ничего не поделаешь. Тебе придется снять башмак – и если ты этого не сделаешь, то останешься здесь насовсем и, наверное, умрешь.
Она согласилась не сразу, но в конце концов поддалась уговорам. С опаской наблюдала она за тем, как я разрезал шнурки, а потом сказала:
– Уйди, ты не должен смотреть.
Я заколебался. Но детство – это пора жизни, полная необъяснимых, но важных условностей, поэтому я отодвинулся на несколько ярдов и повернулся к ней спиной. Я слышал, как она тяжело дышала, а потом снова заплакала. Я обернулся.
– Не получается, – сказала она, испуганно глядя на меня сквозь слезы.
Я опустился на колени, чтобы посмотреть, чем я могу помочь.
– Ты не должен никому рассказывать, – сказала она, – никогда, никогда. Обещай.
Держалась Софи очень храбро, лишь издавая какое-то щенячье повизгивание. Когда я наконец освободил ногу, она выглядела ужасно: вся распухла и была как-то вывернута. Я даже не обратил внимания, что пальцев на ней больше обычного…
Мне удалось выколотить ботинок из расщелины, но надеть его на распухшую ногу было невозможно. Наступать на нее она тоже не могла. Я подумал, что смогу понести ее на спине, но оказалось, что Софи тяжелее, чем я ожидал. Было ясно, что таким образом мы далеко не уйдем.
– Надо найти кого-нибудь и позвать на помощь, – сказал я.
– Нет, я поползу, – ответила она.
Я шел рядом с ней, нес ее ботинок и чувствовал себя бесполезным. Она бойко проползла на удивление большое расстояние, но потом была вынуждена остановиться. Ее брюки на коленках разорвались, и кожу она стерла до крови. Никогда я не встречал ни мальчишки, ни девчонки, которые смогли бы вытерпеть такое, и был просто потрясен. Я помог ей подняться на здоровой ноге и удерживал ее стоя, пока она показывала, где находится ее дом и дымок, на который мне нужно идти. Когда я оглянулся, она на четвереньках пряталась в кусты.
Дом я нашел без труда и, волнуясь, постучал в дверь. Открыла высокая женщина с красивым добрым лицом и большими яркими глазами. Ее красно-коричневое платье было немного короче, чем те, что носили женщины у нас дома, но общепринятый крест на нем тянулся от шеи через грудь до самого подола. Он был зеленого цвета, в тон ее головному платку.
– Вы мама Софи? – спросил я.
Она настороженно посмотрела на меня и нахмурилась.
– В чем дело? – От волнения она говорила отрывисто.
Я рассказал все.
– Ее нога! – воскликнула она. Мгновение она пристально смотрела на меня, потом поставила метлу, которую держала в руках, к стене и коротко спросила:
– Где она?
Я повел ее той же дорогой, которой пришел к дому. Услышав ее голос, Софи выползла из кустов. Мать посмотрела на ее распухшую, бесформенную ногу и кровоточащие коленки.
– Бедная моя девочка, – сказала она, обнимая и целуя Софи. А потом спросила:
– Он видел?
– Да, мама, – сказала Софи. – Прости меня, мама, я очень старалась, но сама ничего не смогла сделать, а мне было очень больно.
Мать медленно кивнула и вздохнула:
– Ладно, ничего не поделаешь. Залезай.
Софи забралась на спину матери, и мы отправились к ним домой.

Заповеди и наставления, которые в детстве учишь наизусть, можно помнить дословно, но должным смыслом они наполняются, лишь когда сам столкнешься с этим в жизни. И даже в этом случае еще нужно суметь разглядеть в сложившейся ситуации иллюстрацию того, что когда-то было просто заучено.
Поэтому, терпеливо наблюдая, как раненую ногу Софи обмывают, накладывают на нее холодный компресс и перевязывают, я не усмотрел никакой связи между этой ногой и тем утверждением, которое слышал каждое воскресенье.
«И Бог создал мужчину по образу своему и подобию. И Бог поведал, что у мужчины будет одно тело, одна голова, две руки и две ноги, что у каждой руки будет два сочленения, и она будет заканчиваться одной кистью, и каждая кисть должна иметь пять пальцев, и на каждом пальце должен быть плоский ноготь». И так далее до…
«Затем Бог создал женщину, по тому же образу и подобию, но с отличиями в соответствии с ее природой: голос ее должен быть выше, чем у мужчины. У нее не должна расти борода, у нее должны быть две груди…» И так далее…
Я знал это слово в слово, и все-таки вид шести пальцев на ноге у Софи ничего мне не напомнил. Я видел, как ее нога лежала на коленях у матери. Видел, как мать, посмотрев на нее долгим взглядом, приподняла ее, наклонила голову, нежно поцеловала и подняла к небу глаза, полные слез. Мне было жаль ее, жаль Софи, жаль больную ногу, но ничего больше я не увидел.
Пока делали перевязку, я с любопытством огляделся вокруг. Их жилище было гораздо меньше нашего, скорее домик, чем дом. Но мне здесь понравилось больше, чем у нас. Он был дружелюбный.
Хотя мать Софи была озабочена и взволнованна, я не чувствовал, что мешаю, как часто бывало дома, где я всегда оказывался нарушителем спокойной и размеренной жизни. Сама эта комната мне приглянулась, потому что на стенах не было назидательных надписей, которые всегда можно использовать как доказательство чьей-либо неправоты. Вместо них висели рисунки лошадей, тоже очень мне понравившиеся.
Вскоре успокоенная Софи умыла слезы и прыжками добралась до стола. С важным видом гостеприимной хозяйки она спросила, люблю ли я яйца.
После еды миссис Уэндер попросила меня подождать, пока она отнесет Софи наверх. Через несколько минут она вернулась и села рядом со мной. С серьезным выражением лица она взяла меня за руку и некоторое время молчала. Я очень хорошо чувствовал ее волнение, хотя поначалу не мог понять, чем она так обеспокоена. Она меня удивила, потому что до сих пор ничто не говорило о том, что она умеет думать таким образом. Я послал ей мысль, пытаясь успокоить и объяснить ей, что она не должна бояться меня, но мои мысли до нее не добирались. Она продолжала смотреть на меня блестящими глазами, такими же, какие были у Софи, когда она изо всех сил старалась не заплакать. Ее собственные мысли были бесформенны и беспокойны. Я снова попытался послать ей внутреннее сообщение, но она не смогла его уловить.
Потом она медленно кивнула и сказала: «Ты хороший мальчик, Дэвид. Ты был очень добр к Софи. Я хочу поблагодарить тебя за это». Мне стало неловко, и я принялся разглядывать свои башмаки. Мне еще никто никогда не говорил, что я хороший мальчик, и я не знал, как надо на это отвечать.
– Тебе нравится Софи? – продолжала она, внимательно глядя на меня.
– Да, – сказал я и добавил: – Я считаю, что она очень храбрая. Ей ведь было очень больно.
– Можешь ты ради нее хранить тайну? Очень важную тайну! – спросила она.
– Да, конечно, – согласился я немного неуверенно, потому что не мог понять, о какой тайне идет речь.
– Ты видел ее ногу? – сказала она, пристально глядя мне в глаза. – Ее пальцы?
– Да, – снова кивнул я.
– Так вот, Дэвид, это и есть тайна. Об этом никто больше не должен знать. Ты единственный человек, который это знает, кроме ее отца и меня. Больше никто не должен знать. Совсем никто, никогда.
– Хорошо, – ответил я и снова кивнул. Наступило молчание. Вернее, утих ее голос, но мысли продолжали звучать, как безутешное отчаянное эхо этих «никто» и «никогда». Потом мысли ее изменились, она внутренне напряглась, стала свирепой и испуганной одновременно. Было бесполезно думать ей в ответ, поэтому я постарался как мог выразить свои мысли словами.
– Никто никогда не узнает, – повторил я убеждающе.
– Это очень, очень важно, – настаивала она, – как бы мне объяснить тебе это…
На самом деле ей ничего не надо было мне объяснять. Устойчивое, напряженное ощущение серьезности произошедшего, наполнявшее ее, передавалось и мне – с абсолютной ясностью. Слова ее говорили гораздо меньшее.
– Если кто-нибудь об этом узнает, то будет очень… они будут очень жестоки с Софи. Мы должны позаботиться, чтобы этого никогда не случилось.
Ее беспокойство вылилось в какое-то другое чувство, твердое как сталь.
– Потому что у нее на ноге шесть пальцев? – спросил я.
– Да. Этого никто на свете, кроме нас, не должен знать. Это должно быть нашей тайной, – повторяла она, как будто вколачивала мне в голову эту мысль. – Ты обещаешь, Дэвид?
– Да, я обещаю. Если хотите, я могу поклясться, – предложил я.
– Обещания достаточно, – сказала она.
Весь этот разговор был для меня таким мучительным, что я решил скрыть его ото всех, даже от моей двоюродной сестры Розалинды. Но в глубине души мне было непонятно, почему это все так важно. Почему какой-то крошечный пальчик на ноге требует такой невероятной искренности?! У взрослых очень часто степень беспокойства совершенно несоразмерна причине.
Поэтому я решил придерживаться главного: надо хранить тайну. Мать Софи продолжала смотреть на меня печальным невидящим взглядом, от которого мне стало неуютно. Она заметила, что я ерзаю, и улыбнулась по-доброму.
– Ну и хорошо, – сказала она, – будем хранить тайну и никогда больше не станем говорить об этом.
– Можно мне будет навестить Софи? – спросил я.
Она заколебалась, обдумывая ответ, а потом сказала:
– Ладно, но только чтобы об этом никто не знал.

Лишь когда я добрался до вала, влез на него и направился к дому, заунывные воскресные поучения сомкнулись с реальностью. В голове у меня как будто что-то щелкнуло, и зазвучали слова: «Каждая нога должна иметь два сочленения и одну ступню, и каждая ступня должна иметь пять пальцев, и каждый палец должен заканчиваться плоским ногтем». И так далее до конца: «…и каждое существо, которое имеет внешность человека, но сформировано не так, не является человеком. Это не мужчина и не женщина. Это Богохульство против Истинного Образа Божьего, и ненавистно оно перед лицом Божьим».
Я вдруг встревожился и растерялся. Мне все время вбивали в голову, что Богохульство – вещь чудовищная. Но в Софи не было ничего чудовищного. Она обычная маленькая девочка, разве только более разумная и храбрая, чем большинство других. Однако в соответствии с Определением…
Было ясно, что где-то произошла ошибка. Ведь не мог же один крошечный пальчик на ноге, пусть даже два крошечных пальчика – потому что я предполагал, что на второй ноге, вероятно, должен быть такой же, – ведь не может быть этого достаточно, чтобы сделать ее «ненавистной перед лицом Божьим»?!
Пути мира Господня поистине загадочны! Неисповедимы…

2

Домой я добрался привычным путем. В том месте, где лес лентой взбирался на вал, спускаясь на другой его стороне, я вышел на узкую дорогу, которой почти никто не пользовался.
С этого момента я был настороже и не убирал руку с ножа. Вообще-то я должен был держаться от леса подальше, потому что хищные животные, какие-нибудь дикие собаки или кошки, проникали оттуда, хоть и нечасто, на освоенную территорию вроде Вэкнака. Однако в этот раз я только слышал, как разбегаются с моего пути мелкие зверьки. Пройдя примерно с милю, я дошел до обработанных полей, за которыми стоял наш дом. Внимательно наблюдая за окрестностью, я пробрался вдоль края леса, потом, прячась в тени изгородей, пересек все поля, кроме последнего, и остановился, чтобы как следует оглядеться. Вокруг никого не было видно. Только во дворе старый Джекоб медленно сгребал навоз. Когда он повернулся ко мне спиной, я быстро пересек открытое пространство, влез в окно и пробрался в свою комнату.
Описать наш дом нелегко. С того времени, как мой дед, Элайес Строрм, построил его, прошло пятьдесят лет, и дом оброс новыми комнатами и пристройками. И теперь с одной стороны он смыкался со складами, конюшнями и амбарами, а с другой – с прачечными, молочными, сыродельнями, помещениями для работников и тому подобными пристройками. С подветренной стороны от главного дома располагался большой, хорошо утоптанный двор, главной достопримечательностью которого была навозная куча.
Как и все дома в округе, наш изначально строился из толстых, грубо отесанных бревен, но как самый старый здесь, снаружи он теперь был выложен кирпичом и камнями, взятыми из развалин построек Прежних Людей. Внутри стены были обмазаны глиной, смешанной с соломой, и оштукатурены.
Мой дед, судя по рассказам отца, слыл человеком беспросветно и уныло добродетельным. Намного позже из обрывков разговоров я составил другой его портрет, более правдоподобный, хотя и не такой благообразный. Элайес Строрм приехал с востока, откуда-то с моря. Почему он переехал сюда, в точности неизвестно. Он давал всем понять, что безбожный образ жизни людей на востоке заставил его искать край, где народ менее испорчен и более тверд в вере. Однако я слышал и разговоры о том, что в родных краях его просто не могли больше выносить. Как бы то ни было, в возрасте сорока шести лет, со всем своим нажитым богатством, разместившимся в шести фургонах, он перебрался в Вэкнак, местность в то время еще дикую.
Человек он был черствый, властный и прямолинейный до жестокости. Его глаза под лохматыми бровями горели проповедническим огнем. Имя Божье неумолимо рвалось из его уст, страх перед дьяволом неугасимо пылал в его сердце, и трудно было определить, какое из этих чувств вдохновляло его больше.
Вскоре после строительства дома он уехал куда-то далеко и вернулся с женой. Она была застенчивая, хорошенькая, с розовыми щечками и золотыми локонами и на двадцать пять лет моложе его. По рассказам, когда она думала, что ее никто не видит, она становилась похожей на прелестного резвого жеребенка, но под взглядом мужа пугалась и замирала, как кролик.
Жизнь у бедняжки сложилась несладко. Ей открылось, что свадебный обряд не рождает любви. Она не вернула мужу его ушедшую молодость и не смогла возместить это упущение умелым ведением хозяйства.
Не в характере Элайеса было пропускать чужие недостатки без замечаний. Всего несколько лет понадобилось ему на то, чтобы заглушить ее юную непосредственность поучениями. Розы и золото ее наружности поблекли от проповедей. В конце концов от былой прелести остался лишь печальный серый призрак, и она безропотно скончалась через год после рождения второго сына.
Дедушка Элайес с самого начала знал в точности, каким должен быть его наследник. Принципы веры вошли в кровь и плоть моего отца, а голова его до отказа была набита цитатами из Библии и «Покаяний» Николсона. В вере сын не отставал от отца. Разница между ними обнаружилась только в подходе: у моего отца не горел в глазах проповеднический огонь, его добродетелью стала приверженность к Закону.
Мой отец Джозеф Строрм женился после смерти деда Элайеса и не повторил его ошибки. Взгляды моей матери гармонировали с его собственными. У него было сильно развито чувство долга, и он не испытывал никаких сомнений относительно того, в чем именно состоит этот долг.
Наш округ и особенно наш дом, первенец в этих краях, назывался Вэкнак, согласно преданию о том, что когда-то, много лет назад, во времена Прежних Людей на этом месте стоял город, который назывался Вэкнак. Предание, как и положено преданиям, было туманным, но кое-какие остатки стен и фундаментов действительно еще сохранились в наших местах. Потом их использовали для новых построек. Еще был в этих местах вал, уходивший вдаль к холмам, и гигантский утес, который, должно быть, тоже сделали Прежние Люди, каким-то своим сверхчеловеческим способом срезав полгоры, чтобы добывать из ее нутра что-нибудь нужное им и интересное. Наверное, в те времена это место и вправду называлось Вэкнак. Так или иначе, теперь так называется наша послушная Закону и почитающая Бога община, состоящая из нескольких сотен разбросанных хозяйств, больших и малых.
Отец мой был в общине человеком влиятельным. Когда ему исполнилось шестнадцать лет и он в первый раз выступил перед народом с воскресной проповедью в церкви, построенной его отцом, в округе жило меньше шестидесяти семейств. После того как расчистили больше земли для посевов, в эти края переселилось много людей, но отец по-прежнему был у всех на виду. Он все еще оставался самым крупным землевладельцем. Как и раньше, он читал по воскресным дням проповеди, толковал с однозначной ясностью и откровения небес по земным вопросам, и законы вечные, а по установленным дням в качестве судьи вершил законы человеческие. В остальное же время делал все для того, чтобы и он сам, и его домочадцы, и все его работники служили образцом поведения для всей округи.
Жизнь дома сосредоточивалась в большой общей комнате, которая служила также и кухней. И сам дом, и его комнаты были самыми лучшими и самыми большими во всем Вэкнаке. Предметом особой гордости (разумеется, не суетной) считался громадный очаг. Это было что-то вроде горделивой демонстрации достойного употребления дарованных Господом отличных материалов, своего рода выполнение Завета. Печь была сложена из тяжелых валунов, а дымоход – целиком из кирпича и поэтому никогда не занимался огнем. Место, где он выходил на крышу, единственное в округе было покрыто черепицей, так что солома, покрывавшая всю остальную часть крыши, тоже никогда не загоралась.
Моя мать следила за тем, чтобы большая комната всегда содержалась в чистоте и порядке. Пол был выложен из кирпича, камня и плиток, искусно пригнанных друг к другу. Мебель составляли несколько тщательно выскобленных столов, табуреток и стульев. Стены были чисто выбелены. На них висели до блеска начищенные сковородки, не влезавшие из-за своей массивности в шкафы. Чем-то вроде украшений служили развешенные на стенах деревянные доски с красиво выжженными изречениями из «Покаяний». На висевшей слева от очага было написано: «То есть человек, что по образу Божьему», на той, что справа: «Храни чистоту породы Господней», на противоположной стене расположились доски с «Да будет благословенна Норма» и «В чистоте наше спасение». Самое заметное, крупно выведенное изречение висело на стене напротив двери, ведущей на хозяйственный двор. Она напоминала каждому входящему: «НЕ ПРОГЛЯДИ МУТАНТА».
Частые ссылки окружающих на эти надписи познакомили меня со всеми изречениями намного раньше, чем я научился читать. Я бы даже сказал, что они были моими первыми учебниками. Кроме перечисленных, там были и такие: «Норма – это воля Божья», «Свято точное воспроизведение», «Каждое Отклонение – от дьявола» и еще несколько – о Богохульствах. Большую часть из них я не помнил, но о некоторых уже кое-что узнал, например о Нарушениях. Дело в том, что когда случалось Нарушение, это событие обставлялось самым внушительным образом. Обычно первым признаком того, что произошло Нарушение, было возвращение отца домой в дурном расположении духа. Позже вечером он собирал всех домочадцев и всех работников. Мы становились на колени, отец, обращаясь к Богу, провозглашал наше раскаяние, и мы все вместе молились о прощении. На следующий день все вставали до рассвета и собирались во дворе. С первыми лучами солнца мы начинали петь псалмы, под звуки которых отец торжественно убивал двухголового теленка, или четырехногого цыпленка, или какое-нибудь другое воплощенное Нарушение. Иногда это были еще более своеобразные существа.
Нарушения случались не только у животных. Бывало, что отец сокрушенно и гневно швырял на кухонный стол странные колосья или овощи. Уничтожать такие овощи было нетрудно, если они росли только на нескольких грядках. Но случалось, что Нарушение охватывало целое поле. Тогда ждали подходящей безветренной погоды и с пением псалмов поджигали его. Мне это зрелище очень нравилось.
Так как мой отец был человеком набожным и дотошным, с наметанным на все Нарушения глазом, мы сжигали и убивали гораздо чаще, чем другие семейства. Но отец очень сердился и обижался, когда кто-нибудь заикался о том, что мы подвержены Нарушениям больше других.
Нет, говорил он, ему совсем не хочется бросать деньги на ветер. Если бы наши соседи поступали по совести, он не сомневается, что им пришлось бы уничтожать Отклонения в гораздо большем количестве, но беда заключается в том, что у некоторых людей принципы слишком растяжимые.
Таким образом, я очень рано узнал, что такое Нарушение. Это то, что выглядит неправильно, то есть не похоже в точности на тех животных или те растения, от которых оно родилось. Обычно неправильной оказывалась какая-нибудь мелочь, но это не имело значения: большое или маленькое – это было Нарушение или, если это случалось с людьми, Богохульство. Нарушение и Богохульство считались официальными названиями, а попросту то и другое именовали Отклонениями.
Вопрос о том, что именно считать Нарушением, был не таким простым, как кажется на первый взгляд. Иногда возникали разногласия, и тогда посылали за окружным инспектором. Но отец инспектора звал редко; он предпочитал для верности уничтожать все мало-мальски сомнительное. Находились люди, которые упрекали его за чрезмерную щепетильность, говоря, что если бы не он, то количество Отклонений в год, которое сократилось по сравнению с дедовским временем вдвое, было бы еще меньше. Однако в любом случае Вэкнак почитали образцом Чистоты.
Наш район уже не считался окраинным. Упорный труд и многочисленные жертвы привели к такой стабильности форм животных и растений, что нам могли позавидовать многие общины, лежащие на востоке. Теперь нужно пройти не менее 30 миль на юг и юго-запад, чтобы добраться до дикой территории, то есть до тех мест, где вероятность выращивания правильного потомства оказывается менее половины. А еще дальше тянулась полоса земель шириной где 10, где 20 миль, на которой росло намного больше неправильного. За ней простирались таинственные Заросли, Окраина, где не было ничего устойчивого и где, по выражению моего отца, «дьявол разгуливает по своим владениям и насмехается над законами Божьими».
По слухам, полоса Зарослей тоже не имеет постоянной ширины, а за ней лежат Дурные Земли, о которых никто ничего толком не знает. Тот, кто отправлялся в Дурные Земли, там обычно и пропадал, а те двое или трое, что вернулись оттуда, долго не протянули.
Однако самые большие неприятности нам причиняли не Дурные Земли, а Заросли. Люди Зарослей (их называли людьми, но на самом деле они были Отклонениями, хотя внешне и походили на обычных людей… если, конечно, их неправильности не бросались в глаза) почти ничего не имели. Поэтому они добирались до цивилизованной территории и крали зерно, домашний скот, одежду, инструменты и, если находили, – оружие. А иногда они воровали детей.
Небольшие набеги случались два-три раза в год, и, как правило, на них никто не обращал внимания, кроме, разумеется, тех, кого грабили. Обычно хозяева успевали убежать и теряли только имущество, после чего их соседи собирали деньги, вещи и все необходимое, чтобы помочь ограбленным снова наладить жизнь. Но время шло, граница отодвигалась все дальше, и все большее количество людей кормилось на все уменьшавшейся территории Зарослей. Все чаще у них случались голодные годы, и вскоре речь уже шла не о редких стремительных набегах дикарей, быстро возвращавшихся в Заросли, а о действиях больших организованных групп, которые наносили значительный ущерб.
Когда отец был еще ребенком, матери часто пугали детей такими угрозами: «Не будешь слушаться, позову из Зарослей старуху Мэгги. У нее четыре глаза, чтобы следить за тобой, четыре уха, чтобы слушать тебя, и четыре руки, чтобы шлепать тебя. Смотри!» Другим пугалом был Волосатый Джек: «…он заберет тебя к себе в Заросли, в пещеру, там живет его семья. Все они волосатые, и у них длинные хвосты. Каждый из них утром на завтрак съедает по мальчику, а вечером на ужин девочку».
Однако в последнее время близость Зарослей нагоняла страху не только на маленьких детей. Люди Зарослей стали опасными, и на Правительство в Риго обрушился поток жалоб по поводу грабежей. Впрочем, толку от этих жалоб не было никакого. Да и то сказать, чем могло помочь Правительство, если совершенно не было известно, где именно на протяжении 500–600 миль будет совершен очередной набег. Поэтому Правительство, удобно расположившееся далеко на востоке, только выражало сочувствие – правда, в самых ободряющих выражениях – и предлагало крепить самооборону. А поскольку и без того еще со времени освоения новых земель все мужчины, способные держать оружие, являлись членами добровольной милиции, это предложение было равносильно полному безразличию к нашим бедам.
Округ Вэкнак находился достаточно далеко от Зарослей, чтобы считать их не угрозой жизни, а лишь ее осложнением. Меньше чем на 10 миль грабители к нам не приближались, и все-таки изредка они появлялись и здесь, и с каждым годом все чаще. Это отвлекало мужчин от работы на фермах, что приносило большие убытки. Кроме того, если тревога объявлялась где-то недалеко, возникало опасение, что в следующий раз это будет еще ближе…
А вообще мы вели жизнь спокойную, веселую и деятельную. Народу у нас на ферме было много: отец, мать, две моих сестры и дядя Аксель составляли нашу собственную семью, но, кроме того, с нами жили еще кухарки и доярки. Некоторые из них вышли замуж за работников фермы и народили детей, так что вечером после работы у нас за стол садилось более двадцати человек, а когда все собирались на молитву, то народу оказывалось еще больше, потому что к нам присоединялись семьи из соседних домов.
На самом деле дядя Аксель не был нашим настоящим родственником. В свое время он женился на одной из сестер моей матери, Элизабет. Был он в ту пору моряком, и поэтому уехали они тогда на восток. Там, в Риго, жена его умерла в то время, как он сам находился в плавании, из которого вернулся калекой. Так как он был мастером на все руки и только двигался медленно из-за больной ноги, отец позволил ему жить у нас. Дядю Акселя я считал своим лучшим другом.
Моя мать происходила из семьи, в которой росли пять девочек и два мальчика. Четыре девочки были родными сестрами, а младшая и два мальчика – сводными. Старшую сестру, Ханну, ее муж отослал из своего дома, и с тех пор о ней никто не слышал. Следующей по возрасту была Эмили, моя мать. Потом шла Хэрриет, которая вышла за хозяина большой фермы в Кентаке, почти за пятнадцать миль от нас. Затем Элизабет, вышедшая замуж за дядю Акселя. Я не знаю, где жили мои сводные тетя Лилиан и дядя Томас, но второй мой сводный дядя, Энгус Мортон, владел фермой рядом с нами. Граница между нашими землями тянулась примерно на милю. Это очень раздражало моего отца, потому что не было ни одного вопроса, по которому он бы сходился во мнениях с дядей Энгусом. Дочь дяди Энгуса, Розалинда, приходилась мне, как я уже говорил, двоюродной сестрой.
Вэкнак был самой большой фермой в округе. Но фермерские хозяйства везде велись примерно одинаково. Все они продолжали разрастаться, потому что устойчивость форм животных и растений из года в год повышалась, а это побуждало к расширению владений. Каждый год валили деревья, расчищали землю и распахивали новые поля. Каждый год у леса отбирали все новые участки, и в конце концов вся округа стала выглядеть так же, как и давно освоенные земли на востоке. Говорили, что теперь даже в Риго без карты знают, где находится Вэкнак.
Короче говоря, я жил на самой процветающей ферме в самом процветающем округе. Но в возрасте десяти лет я это мало ценил. Наша ферма представлялась мне местом чересчур беспокойным, где работы, казалось, всегда больше, чем людей, и надо принимать специальные меры, чтобы от нее уберечься.
В тот вечер я ухитрился скрываться до тех пор, пока привычные звуки не известили меня, что приближается время трапезы и мне можно показаться на людях без опаски.
Я побродил по двору, посмотрел, как распрягают и выводят коней. Наконец колокол на конюшне прогудел два раза. Двери открылись, люди высыпали во двор и направились к кухне. Я пошел со всеми вместе. Прямо напротив двери красовалось предостережение: «НЕ ПРОГЛЯДИ МУТАНТА!», но оно было слишком привычным, чтобы обращать на него внимание. Меня в тот момент занимал исключительно запах еды.

3

После того случая я один-два раза в неделю навещал Софи. По утрам мы учились. Все учение заключалось в том, что несколько старушек по очереди обучали полдюжины ребятишек читать, писать и производить несложные арифметические действия. А после уроков мне легко удавалось закончить пораньше полуденную трапезу и ускользнуть из-за стола прежде, чем кто-нибудь догадается поручить мне какую-либо работу. Софи, после того как ее нога зажила, познакомила меня со всеми интересными местами на их территории.
Однажды я повел ее на нашу сторону большого вала, чтобы показать паровую машину. Другой такой не было на сто миль вокруг, и мы страшно ею гордились. Корки, который присматривал за ней, не оказалось на месте, но двери сарая, где стояла машина, были открыты настежь, и оттуда доносились ритмичные вздохи, стоны и скрипы. Мы подобрались к самому порогу и заглянули внутрь. Зрелище открылось завораживающее: в темной глубине сарая с шелестом двигались большие бревна, а под самой крышей, едва различимая в полумраке, медленно раскачивалась взад-вперед огромная поперечина. В крайних точках своего движения она ненадолго останавливалась, как будто собираясь с силами для следующего захода. Картина увлекательная, но тем не менее довольно однообразная.
Десяти минут было достаточно, чтобы насмотреться вдоволь, а потом мы залезли на бревна около сарая и сидели там, чувствуя, как с каждым уханьем машины вся груда под нами ответно вздрагивает.
– Дядя Аксель говорит, что у Прежних Людей машины были гораздо лучше этой, – сказал я.
– А мой папа говорит, что если хоть четверть того, что рассказывают о Прежних Людях, правда, то они были просто волшебники, а не настоящие люди, – возразила Софи.
– Нет, они действительно были необыкновенными, – настаивал я.
– Слишком необыкновенные, говорит папа, чтобы быть на самом деле, – продолжала Софи.
– Разве он не верит тому, что о них рассказывают? Что они могли летать? – спросил я.
– Нет. Это глупости. Если бы они летали, то мы бы тоже могли.
– Но ведь они умели много такого, чему мы сейчас учимся заново, – запротестовал я.
– Только не летать, – покачала головой Софи. – Это же очевидно: либо ты можешь летать, либо нет. Мы летать не можем.
Я хотел рассказать ей о своем сне, о городе и тех штуках, что летали над ним, но передумал: в конце концов, сон не доказательство. Вскоре мы слезли с бревен и, забыв о машине с ее вздохами и скрипами, отправились к Софи домой.
Джон Уэндер, ее отец, вернулся с очередной охоты. Из-под навеса слышался стук молотка: он растягивал шкуры на рамах, и от этого все вокруг пропиталось специфическим запахом. Софи со всех ног бросилась к отцу и повисла у него на шее. Он выпрямился, прижимая ее к себе одной рукой, и сказал:
– Привет, птичка!
Со мной он поздоровался более сдержанно. Между нами была невысказанная договоренность, что мы с ним держимся друг с другом как мужчина с мужчиной. Так было с самого начала. Когда мы встретились в первый раз, он так поглядел на меня, что я испугался и долго боялся при нем разговаривать. Однако со временем мы подружились. Он показывал и рассказывал мне много интересного. Но все-таки я иногда ловил на себе его тяжелый взгляд. И неудивительно. Только спустя много лет я смог оценить, как сильно он встревожился, когда однажды узнал, что Софи вывихнула ногу и что из всех людей на свете ее ступню видел Дэвид Строрм, сын Джозефа Строрма. Я думаю, его очень искушала мысль о том, что мертвый мальчик секрета не разболтает… Спасла меня, по-видимому, миссис Уэндер…
Мне кажется, ему было бы гораздо спокойнее, если бы он знал об одном происшествии, которое случилось у нас дома примерно через месяц после моей встречи с Софи.
Я посадил в руку занозу. Когда я вытащил ее, ранка сильно кровоточила. Я пошел на кухню перевязать руку, но там все были слишком заняты приготовлением ужина, чтобы возиться со мной. Поэтому я сам пошарил в ящике с чистыми тряпками, оторвал лоскут и неуклюже старался обвязать им руку, пока мать не обратила на меня внимание. Она укоризненно поцокала языком и заставила сначала промыть ранку, а потом аккуратно перевязала ее, ворча, что, конечно, я должен был обязательно занозить руку именно тогда, когда она занята. Я сказал, что сожалею, и добавил:
– Я бы и сам перевязал, если бы у меня была еще одна рука.
Наверное, мой голос прозвучал слишком громко, потому что вокруг мгновенно наступила гулкая тишина. Мать застыла на месте. Я оглядел внезапно умолкшую комнату: Мэри с пирогом в руках, двух работников с фермы, ожидавших еды, отца, приготовившегося занять свое место во главе стола, и других – все они остолбенели, глядя на меня. Я увидел, как на лице у отца удивление сменилось гневом.
Еще не понимая, что произошло, я с тревогой увидел, как рот его сжался, подбородок выдвинулся вперед, брови нахмурились. Все еще с недоумением в глазах он переспросил:
– Что ты такое сказал, мальчик?
Мне был знаком этот тон, и я судорожно попытался сообразить, что ужасного я натворил в этот раз. Запинаясь и заикаясь, я ответил:
– Я… ска-азал, что никак не могу справиться с повязкой.
Недоумение во взгляде отца пропало, теперь он смотрел на меня с угрозой:
– Ты пожелал иметь третью руку?
– Нет, папа. Я только сказал, что если бы у меня была еще одна рука… то…
– …то ты бы мог завязать сам. Если это не желание, то что же это?
– Я только сказал: если бы… – возражал я, слишком перепуганный и смущенный, чтобы толково объяснить, что я всего-навсего употребил одно из многих выражений для обозначения трудности выполнения дела. Я видел, что окружающие перестали глазеть на меня и теперь выжидательно смотрят на отца. Выражение его лица было страшным.
– Ты, мой сын, призывал дьявола дать тебе еще одну руку! – Голос его обличал.
– Да нет же! Я только…
– Замолчи, мальчик! Все в этой комнате слышали твои слова. Ложь тебя не спасет!
– Но я…
– Выражал ты или не выражал неудовольствие формой тела, данной тебе Богом по своему образу и подобию?
– Я только сказал: если бы…
– Ты богохульствовал, мальчик. Тебе не нравится Норма! Все слышали тебя. Что можешь ты ответить на это? Ты знаешь, что такое Норма?
Я перестал оправдываться. Я хорошо знал, что отец в теперешнем своем настроении даже не попытается понять меня. Как попугай, я пробормотал:
– Норма – это образ Божий.
– Значит, ты знаешь это и все-таки сознательно пожелал быть Мутантом? Это чудовищно, это возмутительно! Ты, мой сын, совершил богохульство, да еще в присутствии родителей! – и самым суровым голосом, каким он читал проповеди, потребовал: – Скажи, что такое Мутант?
– Проклят он перед Богом и людьми, – промямлил я.
– Ты пожелал стать ТАКИМ! Что ты можешь сказать в свое оправдание?
Но я с угнетающей отчетливостью понимал, что говорить что-либо бесполезно, и, опустив глаза, молчал.
– На колени! – скомандовал он. – Становись на колени и молись!
Голос отца зазвенел. Все остальные тоже опустились на колени.
– Господи, мы согрешили, мы виноваты в упущении. Прости нам, что мы плохо обучали этого ребенка Твоим законам…
Долго гремели слова молитвы, затем наконец раздалось: «Аминь», и после паузы отец сказал:
– Теперь отправляйся в свою комнату и молись. Моли Бога, несчастный, о прощении, которого ты не заслужил, но которое милосердный Господь, может быть, еще дарует тебе. Я приду к тебе позднее.

Ночью, когда утихла боль после расправы отца со мной, я долго лежал без сна и ломал голову: у меня и мысли не было желать третьей руки, но если бы я даже захотел?.. Если так чудовищно даже подумать о том, чтобы иметь три руки, то что случилось бы, если бы они действительно у кого-нибудь были? Или существовала бы какая-нибудь другая неправильность? Например, лишний палец на ноге?..
Когда я наконец уснул, мне приснился сон. Мы все собрались на дворе, как во время последнего Очищения. Тогда объектом его был маленький безволосый теленочек, который стоял в ожидании и глупо моргал, глядя на нож в руке отца. Теперь на его месте оказалась маленькая девочка. Софи стояла посередине двора и тщетно пыталась скрыть длинный ряд пальчиков на ногах, хорошо видных всем собравшимся. Мы глядели на нее и ждали. Вдруг она стала перебегать от одного к другому, умоляя помочь ей, но никто не двигался с места и на всех лицах было написано безразличие. Мой отец направился к ней, в руке у него сверкал нож. Софи отчаянно заметалась между неподвижными людьми, слезы ручьями бежали по ее лицу. Отец приближался к ней, жестокий и неумолимый, и никто не пошевелился, чтобы ей помочь. Отец подошел совсем близко и раскинул руки, чтобы она не могла убежать, когда он загонит ее в угол.
Он поймал ее и потащил обратно на середину двора. Край солнца показался над горизонтом, все начали петь псалом. Одной рукой отец держал Софи, как вырывающегося теленка, а другую высоко вознес вверх. Когда он с размаху опустил ее, нож засверкал в лучах восходящего солнца, как тогда, когда он перерезал горло теленку.

Если бы Джон и Мэри Уэндер видели меня, когда я, проснувшись, метался в слезах и долго лежал потом в темноте, стараясь убедить себя, что эта ужасная картина только сон, я думаю, на душе у них стало бы гораздо спокойнее.

4

В ту пору кончилась моя безмятежная жизнь, и со мной стали происходить различные события. Видимых причин этому не было. События даже не были связаны между собой. Больше всего это походило на перемену погоды.
Первым таким событием было знакомство с Софи, второе – что мой дядя Аксель узнал обо мне и моей двоюродной сестре Розалинде Мортон. Он наткнулся на меня, когда я с ней разговаривал, и счастье еще, что это был он, а не кто-нибудь другой.
Наверное, инстинкт самосохранения заставлял нас до тех пор молчать об этом, потому что ясного ощущения опасности у нас не было. Я настолько ничего не боялся, что не стал особенно скрывать, в чем дело, когда дядя Аксель увидел, как я сижу за стогом и вроде бы сам с собой разговариваю. Он стоял рядом минуту или две, прежде чем я увидел его краешком глаза и повернулся посмотреть, кто это.
Дядя Аксель был человеком высокого роста, не худой и не толстый, но крепкий и, что называется, хорошо сохранившийся. Я часто наблюдал, как он работает, и думал о том, как крепко сроднились его жилистые руки с полированным деревом рукояток его инструментов.
Он стоял, опираясь на толстую палку, с которой он всегда ходил из-за того, что сломанная в плавании нога неправильно срослась, и внимательно меня рассматривал. Его лохматые, начавшие седеть брови были слегка нахмурены, но на губах играла улыбка.
– Ну, Дэви, с кем это ты так усиленно щебечешь? С феями, гномами или просто с кроликами?
Я только покачал головой. Он подошел, хромая, сел рядом и осведомился, жуя травинку:
– Скучно одному?
– Нет, – ответил я.
Немного нахмурившись, он снова спросил:
– Разве не интересней было бы разговаривать с кем-нибудь из ребят? Гораздо ведь интереснее, чем с самим собой?
Я было заколебался, но ведь меня спрашивал дядя Аксель, мой лучший друг из всех взрослых, и я сказал:
– Я так и делал.
– Что делал? – недоуменно спросил он.
– Разговаривал с одним из них, – сказал я.
Он нахмурился и переспросил:
– С кем?
– С Розалиндой, – ответил я.
Он пристально посмотрел на меня и заметил:
– Но я что-то ее нигде рядом не вижу.
– А она не здесь. Она у себя дома, то есть не совсем дома, а в маленьком тайнике на дереве, который для нее построили братья в леске неподалеку от ее дома. Это ее любимое место, – объяснил я.
Сначала он никак не мог понять, что я имею в виду, и продолжал говорить со мной так, как будто это была игра. Но когда я постарался объяснить ему, он притих и долго слушал, внимательно глядя мне в глаза. Лицо его становилось все серьезнее. Когда я закончил, он минуту или две молчал, а потом спросил:
– Значит, это игра? Ты мне правду говоришь, истинную правду, Дэви?
Внимательно и пристально он всматривался в меня.
– Ну конечно же, дядя Аксель, – уверял я.
– Ты об этом больше никому никогда не рассказывал?.. Совсем никому?
– Нет, это же секрет, – сказал я, и он вздохнул с облегчением.
Отбросив одну изжеванную травинку, он взял из стога другую и долго, тщательно грыз ее и выплевывал, потом посмотрел на меня в упор:
– Дэви, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты дал мне слово.
– Какое, дядя Аксель?
– Я хочу, – очень серьезно сказал он, – я хочу, чтобы ты хранил это в тайне. Я хочу, чтобы ты дал мне слово никому, слышишь, никому не рассказывать то, что ты мне сегодня рассказал. НИКОГДА. Это очень важно. Позже ты поймешь, насколько это важно. Ты не должен делать ничего такого, что даст кому бы то ни было повод даже заподозрить это. Обещаешь?
Его суровая настойчивость произвела на меня большое впечатление. Никогда не говорил он со мной так серьезно. Я понял, что, давая ему слово, клянусь в чем-то гораздо более важном, чем могу себе представить. Он смотрел мне в глаза, пока я произносил слова обещания, и удовлетворенно кивнул, увидев, что я действительно собираюсь его исполнить. В знак договора мы пожали друг другу руки. Потом он сказал:
– Лучше всего тебе было бы совсем забыть об этом.
Я подумал хорошенько и покачал головой:
– Я, наверное, не смогу, дядя Аксель. Никак. Я хочу сказать, что это просто есть во мне. И стараться забыть это все равно что… – Тут я остановился, не в силах выразить словами то, что хотел сказать.
– Все равно что забыть, как говорить или слышать? – продолжил он.
– Вроде этого, только по-другому, – признался я.
Он кивнул и снова задумался, потом спросил:
– Ты слышишь слова в уме?
– Не то чтобы «слышу» и не то чтобы «вижу». Они… вроде каких-то образов… и если при этом их называть словами, то они делаются яснее, их тогда легче понимать…
– Но у тебя нет необходимости пользоваться словами, выговаривать их громко вслух, как ты только что делал?
– Нет. Просто это иногда помогает делать их яснее. Отчетливей.
– Это еще помогает делать все гораздо опаснее для вас обоих. Я хочу, чтобы ты еще пообещал мне никогда больше не говорить при этом вслух.
– Ладно, дядя Аксель, – согласился я.
– Когда ты станешь старше, ты поймешь, насколько это важно, – сказал он и принялся настаивать, чтобы я вынудил Розалинду пообещать то же самое. Я не стал ему ничего говорить о других, потому что он и без того очень встревожился, но для себя решил, что их тоже надо заставить дать слово. Под конец он снова протянул мне руку, и мы еще раз очень торжественно поклялись хранить тайну.

В тот же вечер я рассказал о нашем разговоре Розалинде и остальным. Каким-то образом это наконец позволило отчетливо выразить то чувство, которое давно зрело во всех нас. По-видимому, все мы к тому времени уже совершили в тот или иной момент какую-нибудь оплошность и привлекли к себе любопытный или подозрительный взгляд. Столь пристальное внимание было достаточным предостережением каждому. Именно такие взгляды, непонимающие, но полные неодобрения, почти подозрения, уберегли нас от беды.
До этого мы не сговаривались о какой-то единой линии поведения, просто каждый в отдельности старался вести себя осторожно из чувства самосохранения. Однако теперь взволнованные настояния дяди Акселя соблюдать тайну резко усилили сознание угрожающей нам опасности. Она была не вполне отчетлива, но очень реальна. Наверное, стараясь внушить им серьезность предостережений дяди Акселя, я всколыхнул жившую в их умах тревогу, потому что возражений не последовало. Все они дали слово охотно, даже горячо, как будто были рады разделить это бремя на всех. Это стало нашим первым совместным действием, оно сплотило нас, сделало нас ГРУППОЙ, потому что отныне четко определялись наши обязанности по отношению друг к другу. Оно изменило нашу жизнь, явив собой начало коллективной самозащиты, хотя в то время мы этого не понимали. Главным тогда казалось только чувство общности…
А потом, почти сразу после этого события, в моей жизни произошло то, что затронуло всех: большое вторжение из Зарослей.
Как всегда, никакого плана борьбы с грабителями не было. Единственной организованной мерой явилось назначение определенных мест сбора добровольных отрядов различных округов. При объявлении тревоги всем здоровым мужчинам полагалось мчаться к штабу своего округа, где решалось, как действовать, в зависимости от места и размеров нападения. Такой метод был хорош для борьбы с небольшими группами врага, но ни на что большее не годился.
В результате, когда у Людей Зарослей появились предводители, которым удалось организовать настоящее вторжение, мы оказались без отлаженной системы защиты, способной его отразить. Поэтому они смогли, смяв маленькие отряды нашей добровольной милиции, широким фронтом продвинуться вперед и грабить в свое удовольствие. Серьезное сопротивление встретило их, только когда они забрались почти на двадцать пять миль в глубь освоенной территории.
К тому времени мы привели в боевую готовность наши отряды, а соседние округа собрали свои, чтобы пресечь дальнейшее распространение прорыва и отвлекать внимание с флангов. Наши отряды были лучше вооружены, у многих имелись ружья, а Люди Зарослей пользовались в основном копьями и луками, ружей у них насчитывалось лишь несколько штук, захваченных при грабежах. Однако ширина полосы прорыва осложнила борьбу с ними. Они лучше знали лес, умели прятаться ловчее, чем настоящие люди, и поэтому продвинулись еще на пятнадцать миль, прежде чем мы смогли их остановить и вступить с ними в открытый бой.
Для меня, десятилетнего мальчика, это было захватывающее время. Люди Зарослей находились примерно в семи милях от Вэкнака, поэтому он стал одним из мест сбора милиции. Отец в самом начале этой кампании был ранен в руку и теперь только помогал создавать новые отряды из добровольцев.
Несколько дней у нас царила невероятная суета: кто-то все время приезжал и уезжал, людей записывали, распределяли по отрядам, затем они с очень решительным видом отправлялись воевать, а наши женщины махали им вслед платками. Когда добровольцы – в том числе и все наши работники – уехали, ферма совершенно опустела и затихла. А через день примчался всадник. Он задержался у нас достаточно долго и успел рассказать о том, что была большая битва, что Люди Зарослей в панике бегут, а несколько их предводителей взяты в плен. Затем он поскакал дальше разносить добрые вести.
В тот же день во двор въехал небольшой отряд. В середине его находились двое пленников, предводители Людей Зарослей.
Я бросил все дела и кинулся смотреть на них. Первое впечатление меня разочаровало. Я ожидал увидеть, как в сказках о Зарослях, существ с двумя головами, или покрытых шерстью, или шестиногих и шестируких. Вместо этого я увидел двух совершенно обыкновенных на первый взгляд людей. Только необычайно грязных и оборванных. Один из них был низкого роста, его светлые волосы висели клочьями, как будто он подрезал их ножом. Но когда я взглянул на второго, то просто остолбенел и не мог оторвать от него глаз, потому что, если одеть его в пристойную одежду и подстричь ему бороду, это был бы вылитый мой отец…
Когда он осадил коня и огляделся, то заметил меня. Сначала он только мельком посмотрел в мою сторону, но потом взгляд его вернулся, и он уставился на меня в упор со странным выражением, которого я не мог понять…
Он открыл было рот, чтобы заговорить, но в этот момент из дома вышли люди посмотреть, что происходит. Среди них находился и мой отец с рукой на перевязи. Я увидел, как он остановился на пороге, рассматривая группу всадников, и тоже заметил человека в седле. Мгновение он, совсем как я, смотрел на него широко открытыми глазами, а потом побледнел, и лицо его стало землисто-серым.
Я быстро перевел взгляд на того человека. Он сидел в седле абсолютно неподвижно, но выражение его лица заставило мое сердце внезапно сжаться. Никогда раньше я не видел такой ненависти: все черты его лица обострились, глаза сверкали, зубы оскалились, как у дикого зверя. Меня как будто обожгло. Это было жуткое откровение, явление чего-то уродливого, ранее мне неизвестного. Оно навсегда запечатлелось в моем мозгу, и я никогда не смог бы его забыть…
Отец с болезненным видом оперся рукой о косяк двери, чтобы не упасть, повернулся и ушел обратно в дом.
Один из людей отряда разрезал веревку, которая стягивала руки пленника. Он спешился, и тогда я увидел, что именно в нем было не так. Стоя, он на восемнадцать дюймов возвышался над всеми остальными, но не потому, что обладал таким крупным телосложением. Если бы он имел нормальные ноги, он был бы ростом с моего отца, пять футов десять дюймов, но его ноги не были нормальными. Они выглядели чудовищно длинными и тонкими. И руки у него тоже были длинные и тонкие. Он походил на получеловека-полупаука…
Сопровождавший дал ему еды и кружку пива. Когда пленник сел на скамью, его костлявые колени оказались почти на уровне плеч. Он жевал хлеб с сыром и цепким взглядом осматривал двор. В это время он снова заметил меня и поманил к себе. Я притворился, что не вижу. Он снова поманил меня. Мне стало стыдно своего страха, и я подошел ближе, осторожно держась на расстоянии от его паучьих рук.
– Как тебя зовут, мальчик? – спросил он.
– Дэвид, – ответил я. – Дэвид Строрм.
Он удовлетворенно кивнул.
– Значит, тот человек, который стоял в дверях с рукой на перевязи, был твой отец, Джозеф Строрм?
– Да, – сказал я.
Он снова кивнул и стал внимательно рассматривать дом и пристройки.
– Значит, это место и есть Вэкнак?
– Да, – снова ответил я.
Не знаю, что еще он захотел бы узнать у меня, но тут мне велели убираться подальше. Немного позже отряд снова оседлал лошадей и быстро ускакал в сторону Кентака. Руки человеку-пауку снова связали за спиной. Я глядел им вслед и был рад, что они уехали.
Таким образом, моя первая встреча с Людьми Зарослей оказалась не столько интересной и волнующей, сколько неприятной и тревожной. Позже я услышал, что той же ночью обоим пленным удалось бежать. Я не помню точно, кто рассказал мне об этом, но твердо уверен, что не отец. Он сам ни разу не упоминал тот день, а у меня не хватало смелости спрашивать его об этом.

Только мы разделались с вторжением, после которого возвратившиеся с войны торопились наверстать упущенное время усиленной работой на ферме, как отец ввязался в очередную ссору с дядей Энгусом Мортоном.
Разница в их характерах и взглядах привела к тому, что они в течение многих лет постоянно враждовали. Отец громогласно заявлял, что если у Энгуса и есть какие-то взгляды, то они настолько неопределенны, что это просто угрожает честным принципам общины. На что Энгус открыто отвечал, что Джозеф Строрм дубиноголовый педант, да в придачу еще и бестолковый фанатик. Поэтому ссоры между ними вспыхивали очень легко. Последняя случилась из-за того, что Энгус приобрел пару коней-гигантов. До нашей округи уже раньше доходили слухи о конях-гигантах, но у нас их еще никто не видел. Отца смущали даже рассказы о них, а то, что их купил и привез к нам Энгус, естественно, не служило им хорошей рекомендацией. Поэтому он отправился осматривать их, уже имея против них крепкое предубеждение.
Все его предчувствия подтвердились сразу же. Как только он увидел этих громадных животных, с грудью шириной в 26 ладоней, он сразу понял, что они НЕПРАВИЛЬНЫЕ.
– На этот раз вы не правы, – жизнерадостно сказал ему инспектор, очень довольный, что хоть раз его позиция оказалась неуязвимой. – Они одобрены Правительством и, таким образом, в любом случае находятся вне моего ведения.
– Я не верю этому, – объявил отец, – Бог никогда не создавал лошадей такого размера. Правительство НЕ МОГЛО их одобрить.
– Нет одобрило, – ответил инспектор и добавил: – К тому же Энгус предупредил меня, что, зная своих соседей, он привез оформленную по всем правилам родословную этих лошадей.
– Правительство, которое разрешает существование таких животных, аморально и подкупно, – заявил отец.
– Возможно, – согласился инспектор. – Но все равно это наше законное Правительство.
Отец с бешенством глядел на него.
– Легко понять, почему некоторые люди их одобряют: одна такая зверюга может работать вместо двух или даже трех обычных лошадей, а ест она лишь немного больше одной. Они выгодны, и это единственная причина того, почему их разрешили. Но это не означает, что они ПРАВИЛЬНЫЕ. Я утверждаю, что эта лошадь не есть творение Господа нашего, а значит, она является НАРУШЕНИЕМ и должна быть уничтожена как таковое.
– В официальном разрешении утверждается, что эта порода выведена путем обычного скрещивания крупных экземпляров, и вам не найти в них ни одной явной неправильности, – сказал инспектор.
– Разумеется, так и говорят некоторые, когда видят выгоду. Знаете, как это называется? – спросил отец.
Инспектор пожал плечами. Отец продолжал:
– Ведь из этого не следует, что они ПРАВИЛЬНЫЕ. Лошадь такого размера НЕПРАВИЛЬНА. И в глубине души вы это знаете так же хорошо, как и я. От этого никуда не денешься. Если мы начнем позволять такие вещи, неизвестно, до чего мы докатимся. Богобоязненная община не может отказаться от своей веры только потому, что на нее оказывает давление государственная контора по выдаче разрешений. Нас здесь много таких, кто знает, как должны выглядеть Божьи твари, даже если Правительство этого не знает.
Инспектор улыбнулся.
– А кошка Дэйкеров? – спросил он.
Отец только бросил на него яростный взгляд. История дэйкеровой кошки еще не забылась, и напоминание о ней больно уязвило отца.
Примерно год назад прошел слух, что у Бена Дэйкера и его жены прижилась бесхвостая кошка. Отец занялся расследованием и когда установил, что кошка не лишилась хвоста в результате какой-то случайности, а просто никогда его не имела, то своей властью судьи приговорил ее к уничтожению как НАРУШЕНИЕ и приказал инспектору выдать на это ордер. Очень неохотно инспектор ордер выписал, но Дэйкеры немедленно его обжаловали. Такая канитель в совершенно ясном деле настолько возмутила отца и оскорбила его принципы, что он, не дожидаясь окончательного ответа на жалобу, лично расправился с дэйкеровой кошкой. Когда же вскоре пришло уведомление, что бесхвостые кошки являются признанной породой с многолетней, хорошо известной историей, отец оказался в очень неприятном положении, и этот случай дорого ему обошелся. С большой неохотой он принес публичные извинения, иначе ему пришлось бы расстаться с судейским крестом.
– Сейчас дело гораздо серьезнее, – резко возразил он инспектору.
– Послушайте, – терпеливо сказал инспектор, – эта порода одобрена. На эту конкретную пару есть официальное разрешение. Если вам этого недостаточно, то идите и сами стреляйте ее, а потом посмотрим, что вам за это будет.
– Ваш моральный долг выдать ордер на уничтожение этих так называемых лошадей, – настаивал отец.
Но инспектор внезапно устал от пререканий.
– В мои официальные обязанности, – резко сказал он, – входит сбережение их от вреда, который могут причинить им дураки и фанатики.
Отец чуть не ударил инспектора. Несколько дней он буквально кипел от ярости, и в очередное воскресенье нам пришлось выслушать пламенную проповедь на тему терпимости к Мутантам, которые загрязняют чистоту нашей общины. Он призвал к всеобщей борьбе против хозяина этих Нарушений, прошелся насчет аморальности верхов, намекнул, что некоторые, по-видимому, испытывают братские чувства к Мутантам, и в довершение всего заклеймил некое официальное лицо как беспринципного наемника беспринципных хозяев и местного представителя СИЛ ЗЛА.
У инспектора не было такой удобной трибуны для публичного ответа, зато широкое хождение получили некоторые его язвительные замечания о неуважении к власти, преследованиях, фанатизме, религиозной мании, привлечении к суду за оскорбление личности и возможных последствиях действий, направленных против решения Правительства.
Похоже, что именно последнее заставило отца ограничиться только разговорами. У него и так было много неприятностей с дэйкеровой кошкой, которая вовсе ничего не стоила, а за коней-гигантов было заплачено очень дорого. Ну и разумеется, Энгус не упустил бы возможности передать дело в суд.
Все случившееся привело к тому, что в нашем доме воцарилась атмосфера плохо скрываемого раздражения, так что находиться в нем стало неприятно и хотелось держаться подальше.
В округе все успокоилось, и незнакомые люди почти не встречались. Поэтому родители Софи снова позволили ей гулять, и я, когда мог незаметно убежать, часто отправлялся к ней.
Софи в школу, конечно, не ходила, там бы ее быстро разоблачили, хотя бы из-за фальшивого свидетельства о рождении. Родители научили ее читать и писать, но так как у них в доме не было книжек, никакой пользы ей это не принесло. Поэтому во время прогулок мы много разговаривали, по крайней мере я старался пересказывать ей все, что узнавал из книжек.
Я рассказал ей о том, что наш мир довольно большой и, по-видимому, круглый. Основная его часть, в которой Вэкнак составлял маленький округ, называется Лабрадор. Считается, что так его назвали Прежние Люди, хотя полной уверенности в этом нет. Большая часть Лабрадора окружена водой, которая называется «море». Это очень важно, потому что в нем водятся рыбы. Никто из тех, кого я знал, за исключением дяди Акселя, в жизни не видел моря, потому что оно было очень далеко. Но если проехать миль триста на восток, на север или на северо-запад, то рано или поздно до него доберешься, а если на юг или юго-запад, то попадешь в Заросли или Дурные Земли и там погибнешь.
Еще говорили, хотя никто в точности этого не знал, что во времена Прежних Людей Лабрадор был очень холодной землей. Настолько холодной, что люди здесь жить не могли, а только выращивали деревья и добывали из земли что-то загадочное. Но все это было много-много лет назад. Может быть, тысячу лет назад, а может быть, и больше, точно никто не знал, только предполагали. Не было известно, сколько поколений людей жили, как дикари, с момента Бедствия и до той поры, когда началась описанная в книгах история. Из времен дикости и невежества до нас дошли только «Покаяния» Николсона, и то лишь потому, что они долго, может быть, несколько веков, хранились в запечатанном каменном сундуке. А со времени Прежних Людей сохранилась только Библия.
За исключением того, что рассказывалось в этих двух книгах, все прошлое, кроме трех последних столетий, вошедших в нашу историю, представляло собой огромное черное пятно забвения. Из этой пустоты до нас дотягивались еще обрывки каких-то легенд, сильно исковерканных при передаче из уст в уста. Именно такая цепочка пересказов донесла до нас название «Лабрадор», потому что ни в Библии, ни в «Покаяниях» оно не упоминалось. Возможно, что правду говорили и о холодах, хотя теперь у нас было всего два холодных месяца в году – но, может быть, так случилось из-за Бедствия. Из-за Бедствия могло случиться все что угодно…
Очень долго обсуждался вопрос о том, обитаемы ли другие части света, кроме Лабрадора и большого острова Ньюфа. Полагали, что все остальное составляют Дурные Земли, на которые Бедствие обрушилось особенно тяжко, но потом обнаружили, что и там есть участки Зарослей. Они были заражены Отклонениями, безбожны и в настоящее время совершенно непригодны для освоения, но поскольку границы Дурных Земель там, как и у нас, постепенно отодвигались, когда-нибудь, возможно, их удастся освоить.
Вообще об остальном мире было известно мало, но по крайней мере это более интересный предмет, чем этика, которой нас обучал каждое воскресенье после обеда один старик. Этика рассказывала, почему мы должны или не должны делать то или другое. Большая часть того, что нельзя делать, совпадала с тем, чему учил отец, но причины некоторых запретов объяснялись по-иному, так что все запутывалось, и разобраться было трудно. Согласно этике, человечество пребывает в стадии возвращения в Благодать. Мы идем по едва различимому следу, который ведет нас трудным путем к вершинам, с которых мы когда-то свалились. От истинного пути ответвляется много ложных, некоторые из них кажутся легче и привлекательнее, но на деле ведут к краю вечной пропасти. Есть только один истинный путь, следуя которому мы с Божьей помощью и в назначенное время вернем то, что было утрачено. Но путь этот так трудно различим, так обильно усеян ловушками и обманом, что каждый шаг следует делать с величайшей осторожностью. Слишком опасно человеку полагаться на собственное разумение. Только власти, церковные и светские, могут судить, в каком именно направлении нужно делать очередной шаг, не опасаясь сбиться с искомого старого пути и тем самым отклониться от истинного восхождения на путь греховный. Надо трудом избыть посланное миру наказание Бедствием, надо с верой в сердце отыскать и пройти долгий путь обратно наверх, надо устоять перед искушениями, и тогда Бог дарует нам прощение и наградит возвратом Золотого века.
Такие наказания посылались людям и раньше: изгнание из Рая, всемирный потоп, чума, гибель Содома и Гоморры, плен египетский… Бедствие – одно из них, величайшее из всех, и поэтому оно заключает в себе повторение всех предыдущих несчастий вместе взятых.
Почему оно было послано, до сих пор нам не открылось, но, судя по прошлым случаям, ему наверняка предшествовало время безбожия и самонадеянности.
Многочисленные правила, доводы и примеры были подытожены в этике следующим образом: долг и цель каждого человека в этом мире заключаются в том, чтобы неустанно бороться с тем злом, которое принесло нам Бедствие, и прежде всего каждый должен следить за тем, чтобы форма человеческого тела во всем повторяла божественный канон, дабы человеку было позволено, когда придет время, занять свое высокое место в образе Божием.
Однако об этой части этики я Софи никогда не рассказывал. Не потому, что про себя считал ее Отклонением, но ведь надо было признаться перед самим собой, что она не вполне соответствовала истинному образу Божьему, поэтому тактичнее казалось не касаться этого вопроса. И без того у нас находилось о чем поговорить.

5

Никого в Вэкнаке не волновало, если я пропадал надолго, но стоило попасться кому-нибудь на глаза, как для меня тут же находилась работа. Год выдался хороший, солнечный и в меру дождливый. Даже фермеры жаловались только на нехватку времени, отнятого у них борьбой с вторжением, – надо было нагонять упущенное. Весенний приплод у всех животных, кроме овец, дал необычайно низкий процент Нарушений. Злаки росли и вызревали настолько правильно, что только одно поле, принадлежащее Энгусу Мортону, инспектор приказал сжечь. Даже среди овощей почти не было Отклонений; как обычно, больше всего их дали пасленовые. В целом все говорило о том, что год будет рекордным по Чистоте. Уничтожений проводилось так мало, что даже мой отец был доволен и в одной из своих проповедей объявил, что в этом году Вэкнак дал настоящий отпор силам Зла и надо возблагодарить Бога за то, что наказан только тот, кто привез коней-гигантов, а не вся община.
Этим летом все были так заняты, что мне ничего не стоило убежать из дома, и мы с Софи бродили, совершая гораздо более далекие прогулки, чем прежде. Правда, мы старались соблюдать осторожность и держались в стороне от людных дорог, чтобы ни с кем не встретиться. Софи так воспитали, что ее страх перед незнакомыми людьми граничил с инстинктом: она бесследно исчезала чуть ли не прежде, чем мы замечали кого-то. Единственный взрослый, с которым она подружилась, был Корки, присматривавший за паровой машиной. Всех остальных она опасалась.
Высоко по ручью мы нашли место, где берега были усыпаны галькой. Мне очень нравилось, сняв башмаки и закатав брюки, шлепать босиком по воде, внимательно оглядывая все камни и щели. Софи обычно сидела на каком-то выступавшем из воды большом плоском валуне и жадно наблюдала за мной. Однажды мы отправились туда с маленькими сачками, которые нам сделала миссис Уэндер, и банкой для добычи. Я бродил по воде, вылавливая маленьких, похожих на рачков существ, а Софи пыталась добраться до них с берега. Ей это не особенно удавалось, спустя некоторое время она сдалась и стала с завистью следить за мной. Потом, осмелев, она сняла один башмак, изучающе посмотрела на свою босую ногу и немного погодя сняла второй. Закатав штанины комбинезона выше колен, она ступила в воду. Некоторое время она задумчиво стояла, рассматривая сквозь воду свои ноги в окружении блестящих камешков. Я позвал ее:
– Иди сюда. Здесь их много.
Она прошлепала ко мне, возбужденно смеясь. Когда нам надоело, мы сели на плоский камень и выставили ноги на солнце, чтобы они обсохли.
– Они ведь не очень страшные? – спросила Софи, критически рассматривая свои ступни.
– Совсем они не страшные. Рядом с ними мои кажутся какими-то шишковатыми, – честно ответил я.
Ей мой ответ очень понравился. Через несколько дней мы снова пошли туда. Поставив на плоский камень банку, мы положили рядом башмаки и стали усердно ловить рачков, время от времени подбегая к валуну с добычей. Мы забыли обо всем на свете, как вдруг раздался чей-то голос:
– Эй, Дэвид, здорово!
Я взглянул вверх, чувствуя, как замерла рядом со мной Софи. На берегу, как раз над камнем, где лежали наши вещи, стоял окликнувший нас мальчик. Я узнал его. Это был Алан, сын Джона Эрвина, кузнеца. Он был на два года старше меня.
– Здорово, Алан, – буркнул я неприветливо.
Прошлепав по воде к камню, я подобрал башмаки Софи и, крикнув «Лови!», бросил ей. Один она поймала, другой упал в воду, но она быстро его вытащила.
– Что вы здесь делаете? – спросил Алан.
Я ответил, что мы ловим рачков. Говоря это, я как бы невзначай вылез из воды на камень. Мне Алан никогда не нравился, а сейчас он был и вовсе некстати.
– Это ерунда. Ловить надо рыбу, – сказал он презрительно и перевел взгляд на Софи, которая с башмаками в руках выбиралась на берег немного выше по ручью.
– Кто она такая? – спросил он.
Я не торопился отвечать и медленно надевал башмаки. Софи тем временем скрылась в кустах.
– Кто она такая? – повторил он. – Она не из?..
Он замолчал, не договорив. Подняв глаза, я увидел, что он уставился на что-то рядом со мной. Я быстро повернул голову. На плоском камне виднелся мокрый отпечаток ступни. Софи наступила на камень, когда опускала добычу в банку. Отпечаток был еще довольно влажный, и все шесть пальцев проступали отчетливо. Я пнул банку. Каскад воды и дерущихся рачков залил камень, уничтожая отпечаток, но я с болью в сердце понял, что непоправимое уже совершилось…
– Ого! – сказал Алан с неприятным блеском в глазах. – Так кто она такая?
Я ничего не ответил.
– Я ведь все равно скоро узнаю, – сказал он с ухмылкой.
– Это не твое дело, – ответил я.
Не обращая на мои слова никакого внимания, он повернулся и посмотрел вверх по ручью в том направлении, где спряталась в кустах Софи.
Я взобрался с ногами на камень и бросился сверху на Алана. Он был крупнее меня, но я застал его врасплох, и мы свалились, обхватив друг друга руками и ногами. Драться как следует я не умел, просто несколько раз участвовал в жестоких драках и поэтому только старался бить со всей силы. Я хотел выиграть хотя бы несколько минут, чтобы Софи успела надеть башмаки и спрятаться. Если у нее будет немного времени в запасе, ему никогда ее не найти. Это я знал по опыту.
Оправившись от удивления, он так ударил меня два раза по лицу, что я забыл о Софи и стал отчаянно защищаться ногами и зубами. Мы перекатывались по маленькой лужайке. Я дрался изо всех сил, но начало сказываться то, что он был тяжелее меня. Он становился все увереннее, а я все слабее. Однако кое в чем я выиграл: помешал ему сразу погнаться за Софи. Постепенно он стал одолевать меня. Он уже сидел на мне и колотил, а я тщетно пытался из-под него выбраться. Я лягался и брыкался, но мог только освободить руки, чтобы защитить голову. Вдруг раздался дикий вопль, и удары прекратились. Он повалился на меня. Я столкнул его с себя, сел и увидел Софи с большим острым камнем в руке.
– Это я его ударила, – сказала она гордо, но с некоторым удивлением. – Он не умер?
Ударила она его крепко. Алан лежал неподвижно, с побелевшим лицом, по щеке у него текла струйка крови, но дышал он ровно, так что, без сомнения, был жив.
– Ой, мама. – Внезапно ослабев, Софи уронила камень.
Мы поглядели на Алана, потом друг на друга. По-моему, у обоих было желание сделать что-то для него, но мы побоялись.
«НИКТО не должен знать. НИКТО!» – настойчиво повторяла нам миссис Уэндер, а теперь этот мальчик узнал. Это нас испугало. Я попятился, схватил Софи за руку и потащил прочь.
– Идем скорее, – торопил я ее.

Джон Уэндер внимательно и терпеливо выслушал наш рассказ.
– Ты уверен, что он видел? Может, он просто заинтересовался Софи, потому что она ему незнакома? – спросил он под конец.
– Нет, – ответил я. – Он увидел отпечаток ноги, поэтому и захотел ее поймать.
Джон Уэндер медленно кивнул.
– Понимаю, – сказал он, и я удивился, как спокойно это прозвучало. Он пристально изучил наши лица. Глаза Софи светились тревогой и возбуждением. Мои, должно быть, покраснели, на лице были грязные потеки. Повернув голову, он встретил взгляд жены и внимательно посмотрел ей в глаза: – Боюсь, дорогая, что время пришло.
– Джонни, неужели? – Расстроенное лицо миссис Уэндер побледнело.
– Да, Марти, очень жаль, но это так. Мы знали, что рано или поздно так случится. Слава богу, что это случилось при мне. Сколько времени тебе надо на сборы?
– Немного, Джонни. Я всегда держала вещи наготове.
– Хорошо. Тогда за дело.
Он поднялся, обойдя стол, подошел к ней, обнял, наклонился и поцеловал. У нее в глазах стояли слезы.
– Джонни, милый. Ты так добр ко мне, а ведь я принесла тебе такое… – Он прервал ее поцелуем. Долгим взглядом они посмотрели в глаза друг другу, а потом без единого слова оба повернулись к Софи. Миссис Уэндер взяла себя в руки, быстро подошла к буфету, достала еду и поставила на стол.
– Идите сначала умойтесь, грязнули, – сказала она. – Потом приметесь за еду, и чтоб съели все до крошки.
Умываясь, я задал наконец вопрос, который меня давно мучил:
– Миссис Уэндер, если дело только в пальцах на ногах, то почему вы их не отрезали, когда Софи была маленькой? Я не думаю, что ей было бы больно, и тогда никто бы никогда не узнал.
– Остались бы шрамы, Дэвид, и, увидев их, люди сразу бы догадались, в чем дело. Скорее за стол, ужинать.
– Мы уезжаем, – сказала Софи с набитым ртом.
– Уезжаете? – тупо переспросил я.
Она кивнула:
– Мама говорила, что если кто-нибудь когда-нибудь узнает, мы уедем. Мы чуть было не уехали в тот раз, когда ты увидел.
– Уезжаете насовсем? И никогда не вернетесь? – огорчился я.
– Да, наверное.
Хотя я и проголодался, после этих слов мой аппетит начисто пропал. Я сидел и ковырял в тарелке. Раздававшиеся в доме звуки суеты и беготни приобрели особый смысл. Через стол я посмотрел на Софи, в горле у меня стоял комок.
– Куда? – грустно спросил я.
– Не знаю, куда-нибудь подальше, – ответила она.
Мы продолжали сидеть за столом. Софи жевала и болтала, а я не мог ничего проглотить из-за комка в горле. Вокруг и впереди, в будущем, была пустота. Я знал, что все теперь станет другим и прежнее больше не вернется. При этой мысли меня охватило отчаяние. Я с трудом сдерживал слезы.
Появилась миссис Уэндер с множеством тюков и сумок, и я мрачно наблюдал, как она свалила их около двери и снова вышла. С улицы вошел мистер Уэндер и забрал часть из них. Снова появилась миссис Уэндер и увела Софи в другую комнату. Когда мистер Уэндер зашел за тюками в следующий раз, я двинулся за ним.
Две лошади, Пятнышко и Рыжик, терпеливо стояли около дома, часть вещей уже была навьючена на них. Я удивился, что нет повозки, и спросил об этом. Джон Уэндер покачал головой.
– Повозка привязывает к дороге, а с вьючными лошадьми едешь куда хочешь, – ответил он.
Я смотрел, как он крепит тюки, и собирался с духом. Наконец я сказал:
– Мистер Уэндер, пожалуйста, возьмите меня с собой!
Он прекратил работу и обернулся ко мне. Некоторое время мы смотрели друг на друга, потом он с сожалением медленно покачал головой. Наверное, он увидел, что я чуть не плачу, поэтому положил мне на плечо руку и не убирал ее.
– Зайдем в дом, Дэви, – сказал он и повел меня обратно.
Миссис Уэндер снова была в комнате, она стояла посередине и оглядывалась, проверяя, не забыла ли чего.
– Марти, он хочет ехать с нами, – сказал мистер Уэндер.
Она опустилась на стул и протянула ко мне руки. Я подошел к ней, говорить я не мог. Глядя поверх моей головы, она сказала:
– Джонни, этот ужасный отец. Я боюсь за мальчика.
Я находился так близко от нее, что мог уловить ее мысли. Они мелькали быстрее слов, но понимать их было легко. Я понял, что она чувствовала, что она искренне хотела взять меня с собой, но потом мысли ее сделали скачок, и я без объяснений уже знал, что мне с ними нельзя, я не должен с ними ехать. Я получил ответ раньше, чем Джон Уэндер произнес первую фразу.
– Я знаю, Марти, но я боюсь за Софи и за тебя. Если нас поймают и обвинят не только в Сокрытии, но и в похищении детей…
– Если они заберут Софи, мне будет все равно, Джонни.
– Но, родная моя, дело не только в этом. Когда они узнают, что мы уехали из их округа, мы уже станем чужой заботой, и они не будут забивать себе голову нами. Но если у Строрма пропадет сын, то шум будет на много миль вокруг, и я сомневаюсь, что нам удастся бежать. Чтобы найти нас, они все перевернут. Ты же понимаешь, мы не можем увеличивать опасность для Софи.
Некоторое время миссис Уэндер молчала. Я чувствовал, как совпадают все его слова с тем, что она сама думала раньше. Наконец она крепко обняла меня:
– Ты ведь все понял, Дэвид? Твой отец очень рассердится, если ты поедешь с нами, и у нас будет меньше шансов спасти Софи. Я очень хочу, чтобы ты с нами поехал, но ради Софи мы не можем себе это позволить. Пожалуйста, Дэвид, будь мужественным. Ты единственный ее друг, будь храбрым ради нее. Скажи, будешь?
Ее слова были неуклюжим повторением мыслей, гораздо более ясных. Я уже подчинился неизбежности, но говорить не мог. Молча кивнув, я позволил ей обнять себя. Моя собственная мать не обнимала меня так нежно.

Приготовления к отъезду закончились только к концу дня. Когда все было готово, мистер Уэндер отвел меня в сторону.
– Дэви, – сказал он, сказал как мужчина мужчине, – я знаю, ты хорошо относишься к Софи. Ты героически дрался за нее, но есть еще одна вещь, которая может ей помочь. Сделаешь?
– Да, – ответил я, – что нужно сделать, мистер Уэндер?
– Только одно. Когда мы уедем, не иди домой сразу. Останься до утра. Сможешь? У нас тогда будет больше времени, чтобы добраться до безопасного места. Сделаешь это?
– Да, – ответил я твердо, и мы пожали друг другу руки.
Этот разговор придал мне силы, я почувствовал ответственность за Софи, как в тот день, когда она вывихнула ногу. После разговора мы вернулись в дом, и Софи протянула мне руку, в которой было что-то зажато.
– Это тебе, Дэвид, – сказала она, вкладывая мне что-то в руку. Это был локон каштановых волос, перевязанный желтой ленточкой. Я стоял и не мог оторвать от него глаз. Софи бросилась мне на шею и поцеловала неумело, но решительно. Потом отец поднял ее и посадил сверху на вьюк первой лошади. Миссис Уэндер нагнулась и тоже поцеловала меня.
– Прощай, дорогой Дэвид. – Она нежно коснулась пальцами моей раскрасневшейся щеки. – Мы никогда тебя не забудем, – сказала она, на глазах у нее блестели слезы.
Они тронулись в путь. Джон Уэндер вел лошадей и держал под руку жену, через плечо у него висело ружье. На краю леса они остановились и обернулись, чтобы помахать мне. Я ответил им тем же, и они поехали дальше. Последнее, что я увидел перед тем, как их поглотила тень деревьев, была поднятая в прощальном приветствии рука Софи.

Солнце уже поднялось высоко, и все люди давно вышли в поле, когда я добрался домой. Во дворе никого не было, но у столба рядом с дверью стоял привязанный пони инспектора, из чего я заключил, что отец тоже дома. Я надеялся, что выждал достаточно времени. Ночь я провел плохо. Сначала я был настроен очень храбро, но с наступлением темноты моя решимость ослабела. Я никогда не ночевал вне стен собственного дома. Там все было привычно, а в опустевшем жилище Уэндеров отовсюду раздавались странные звуки. Я сумел найти свечи и зажег их, потом запалил огонь в очаге и подложил в него побольше дров. Стало чуть веселее, но не намного. И в доме, и вокруг него продолжали раздаваться какие-то шумы. Довольно долго я сидел на табурете, прислонившись спиной к стене, чтобы никто не подобрался ко мне незаметно. Несколько раз мужество едва не покидало меня. Я безумно хотел убежать. Конечно, приятнее было бы думать, что меня удерживало мое обещание и мысли о безопасности Софи, но я хорошо помню, какая непроглядная темнота стояла за окном, там, где черная ночь рождала непонятные звуки и движения.
В ночи таились предчувствия ужасов, но в действительности ничего не случалось: звуки крадущихся шагов не обрывались ничьим появлением, постукивание и шарканье ничему не предшествовали. Они были необъяснимы, но, к счастью, явно ни к чему потустороннему не имели отношения, так что в конце концов, несмотря ни на что, глаза мои начали слипаться, и скоро меня стало качать на табурете. Собравшись с духом, я осмелился слезть с него и осторожно перебраться на постель напротив. Я забрался к самой стенке, прижался к ней спиной и почувствовал облегчение. Какое-то время я лежал, разглядывая свечи и неясные тени от них в углах комнаты, и размышлял, что буду делать, когда они погаснут, как вдруг в окно засветило солнце.
В доме Уэндеров я нашел немного хлеба и поел, но к тому времени, как я добрался до дома, снова проголодался. Сначала я намеревался незаметно пробраться в свою комнату. У меня была слабая надежда, что мое отсутствие прошло незамеченным и мне удастся притвориться, что я всего-навсего проспал. Но удача мне изменила. Мэри увидела меня из окна и громко позвала:
– Немедленно иди сюда. Тебя все ждут. Где ты был? – И, не дожидаясь ответа, добавила: – Отец бушует. Лучше пойди к нему, чтобы не было хуже.
Отец сидел с инспектором в нашей парадной комнате, которой мы обычно не пользовались. Я, по-видимому, пришел в критический момент. Инспектор выглядел как всегда, зато отец был грозен.
– Иди сюда! – рявкнул он, как только я показался в дверях.
Я неохотно приблизился.
– Где ты был? Тебя не было всю ночь! Где ты был? – требовательно вопрошал отец.
Я молчал. Он выпаливал вопрос за вопросом и, так как я не отвечал ни на один, свирепел на глазах.
– Отвечай! Запирательство не поможет. Кто эта девчонка, это Богохульство, с которым ты был вчера? – кричал отец.
Я продолжал молчать. Глаза его сверкали от ярости. Таким я его еще никогда не видел и от страха был чуть жив. Тогда вмешался инспектор. Тихим голосом он произнес:
– Дэвид, ты же знаешь, что сокрытие Богохульства очень и очень серьезная вещь. Людей за это сажают в тюрьму. Долг каждого заявить мне о любом Нарушении, даже если нет полной уверенности в нем, чтобы я мог разобраться. В данном случае нет даже сомнений, разве что молодой Эрвин ошибся. Он говорит, что у этой девочки шесть пальцев на ноге. Это правда?
– Нет, – ответил я.
– Он лжет, – сказал отец.
– Я вижу, – спокойно и рассудительно продолжал инспектор. – Что ж, если это неправда, то не имеет никакого значения, если мы узнаем, кто она. Ведь так?
Я ничего не ответил. Так казалось вернее. Мы смотрели друг на друга.
– Ты с этим согласен? Если это ложь, то… – Он намеревался убеждать меня дальше, но отец оборвал его:
– Я сам справлюсь. Мальчишка лжет. – И, обращаясь ко мне, добавил: – Иди в свою комнату.
Я заколебался. Слишком хорошо я знал, что за этим последует, но, кроме того, я знал, что, раз отец в таком настроении, я получу свое независимо от того, скажу им правду или нет. Сжав зубы, я повернулся к выходу. Отец шел следом, по пути он взял со стола хлыст.
– Это мой хлыст, – вежливо сказал инспектор.
Отец как будто не слышал его. Инспектор встал.
– Я сказал, это мой хлыст, – повторил он суровым голосом.
Отец остановился и резко бросил хлыст обратно на стол. Зло посмотрев на инспектора, он повернулся и пошел за мной.

Я не знаю, где была в это время моя мать. Может быть, она боялась отца, но утешить и помазать мне спину пришла Мэри. Она плакала, помогая мне лечь на постель, потом покормила меня с ложечки бульоном. При ней я старался держаться, но когда она ушла, заплакал навзрыд – не от боли в исполосованной спине, а от презрения к себе, унижения и горечи. В отчаянии я сжимал в руке желтую ленточку и локон каштановых волос:
– Я ничего не мог поделать, Софи! Я ничего не мог поделать!

6

Вечером, когда я немного успокоился, то понял, что со мной пытается говорить Розалинда. Другие тоже озабоченно интересовались, в чем дело. Я рассказал им о Софи. Теперь это не было секретом. Я почувствовал, что они неприятно поражены, и пытался объяснить им, что Отклонение, по крайней мере маленькое Отклонение, не делает человека чудовищем, как нам говорили. Оно никак не сказывается на человеке, во всяком случае, на Софи оно не отразилось.
Они восприняли это с сомнением. Все, чему нас учили, восставало в них против этого, хотя они понимали, что я верю в то, о чем говорю. Когда общаешься при помощи мыслей, не можешь лгать. Не очень успешно усваивали они новую идею о том, что Отклонение не обязательно противно и безобразно, поэтому особенно утешить меня мои собеседники не могли, и я не огорчился, когда один за другим они умолкли. Я понял, что они заснули. Сам я очень устал, но сон не шел. Я лежал и представлял себе, как Софи и ее родители пробираются на юг под сомнительную защиту Зарослей, и отчаянно надеялся, что они уже достаточно далеко и мое предательство им не повредит. А когда наконец я заснул, то сны стали быстро сменяться один за другим. Мелькали люди, лица, какие-то сцены. Снова мы стояли посреди двора, и отец расправлялся с Нарушением, которым была Софи, и я проснулся от собственного крика, когда пытался его остановить. Мне было страшно засыпать снова, но я все же заснул и на этот раз увидел другой сон. Мне опять пригрезился большой город у моря, с улицами, домами и летающими штуками в небе. Уже много лет он снился мне, но все выглядело так же, как раньше, и почему-то меня это успокоило.
Мать заглянула ко мне утром, но держалась холодно и смотрела с укоризной. Заботы обо мне взяла на себя Мэри. Она велела мне в этот день не вставать с постели, а лежать не двигаясь на животе, чтобы спина быстрее заживала. Я кротко подчинился всем ее указаниям, потому что так меньше болело, и лежал, обдумывая план бегства. Бежать я собирался, как только заживет спина и я смогу встать. Я пришел к выводу, что мне нужна лошадь, и посвятил большую часть утра решению вопроса, как ее украсть и ускакать в Заросли.
Днем заглянул инспектор, прихвативший с собой пакет пирожных с кремом. Какое-то время я даже подумывал о том, чтобы как-нибудь невзначай узнать у него поподробнее о Зарослях: в конце концов, инспектор по Отклонениям должен знать о них больше других. Но потом раздумал, решив, что это слишком рискованно.
Инспектор пришел по делу. Очень доброжелательно и сочувственно он жевал сладости и дружеским тоном задавал вопросы:
– Сколько времени ты знаком с ребенком Уэндеров? Как, кстати, ее зовут?
Я ответил ему, теперь это не могло причинить ей вреда.
– Давно ты узнал, что Софи – Отклонение?
Я счел, что правда уже не ухудшит положения, и признался:
– Давно.
– А как давно?
– Что-то около полугода.
Он поднял брови и посерьезнел:
– Это очень плохо, понимаешь? Ведь это то, что мы называем сокрытием преступления. Ты должен был знать, что это нехорошо, как же ты так?
Я опустил глаза и заерзал было под его пристальным взглядом, но потом перестал, потому что от этого начало дергать спину.
– Все было совсем не похоже на то, как об этом говорили в церкви, – попытался я объяснить, – и потом, пальчики были совсем крошечные…
Инспектор взял еще пирожное и подтолкнул пакет мне:
– «…и на каждой ноге должно быть по пять пальцев», – процитировал он. – Помнишь?
– Да, – грустно согласился я.
– Дело в том, что все части Определения важны одинаково. Если этот ребенок не подходит под Определение, значит, это не человек и у нее нет души. То есть это не образ Божий, а подделка. В подделке же всегда что-нибудь не так. Только Бог создает совершенство. И хотя Отклонения могут очень сильно походить на нас, они не настоящие люди. Они нечто совершенно другое.
Я обдумал его слова и сказал:
– Но Софи не другая. Она ничем, кроме пальцев, не отличается.
– Когда ты станешь постарше, тебе будет легче разобраться. Но и сейчас ты уже знаешь Определение и должен был понять, что Софи отклоняется от Нормы. Почему ты не рассказал о ней своему отцу или мне?
Я рассказал ему свой сон, в котором отец расправлялся с Софи так же, как с одним из Нарушений на ферме. Инспектор задумчиво посмотрел на меня и кивнул:
– Понимаю, но с Богохульствами поступают иначе, чем с Нарушениями.
– Что с ними делают?
Он уклонился от ответа и продолжил свою мысль:
– Знаешь, мой долг включить твое имя в рапорт об этом случае. Поскольку твой отец уже принял меры, я могу не делать этого, но все равно дело это очень серьезное. Дьявол засылает к нам Отклонения, чтобы мы ослабели и отвлеклись от Чистоты. Иногда ему удается создать подделку почти совершенную, так что мы должны быть все время начеку, чтобы разглядеть его ошибку, пусть самую маленькую. А когда мы ее обнаружим, то должны немедленно о ней заявить. Запомни это на будущее, ладно?
Я не поднимал глаз: инспектор инспектором, он, конечно, лицо важное, но я все равно не мог поверить, что Софи послана Дьяволом. И мне не верилось, что крошечные лишние пальчики на ногах что-нибудь в этом меняют.
– Софи мой друг, – сказал я, – мой лучший друг.
Инспектор посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой и вздохнул:
– Верность – это великая добродетель, но есть такое понятие, как ложно понятая верность. Придет день, когда ты поймешь всю важность верности более высокой. Чистота расы… – Он прервал речь, потому что дверь открылась. Вошел отец.
– Их поймали, всех троих, – сказал он инспектору и с отвращением посмотрел на меня.
Инспектор сразу поднялся, и они вместе вышли. Я смотрел на закрытую дверь. От ужасного сознания собственной вины меня трясло. Слезы катились по щекам, я захлебывался ими, пытался остановиться и не мог. Я забыл об истерзанной спине: боль, которую причинили отцовские новости, была сильнее. Грудь стеснило так, что я задыхался.
Дверь снова отворилась. Я стоял лицом к стене, кто-то пересек комнату. На мое плечо легла рука, и раздался голос инспектора:
– Это не из-за тебя, старина. Ты здесь ни при чем. Их захватил патруль в двадцати милях от нас. Совершенно случайно.

Дня через два я сказал дяде Акселю, что собираюсь бежать. Он прервал работу и стал задумчиво разглядывать свою пилу.
– Я бы этого не делал, – сказал он. – Обычно из этого ничего хорошего не выходит. А кроме того, – добавил он, помолчав, – куда ты убежишь?
– Об этом я хотел посоветоваться с вами.
Он покачал головой:
– В любом округе захотят увидеть твое свидетельство о Нормальности и тогда сразу узнают, кто ты и откуда.
– Только не в Зарослях, – предположил я.
Он ошеломленно уставился на меня.
– Да ты что? В Заросли собрался? У них же там ничего нет, даже еды не хватает. Они ж все почти живут впроголодь, поэтому и устраивают набеги. Тебе придется все силы тратить на то, чтобы выжить.
– Но ведь должны быть другие края, – сказал я.
– Разве только ты отыщешь корабль, который возьмет тебя, да и то… – Он снова покачал головой. – Мой жизненный опыт говорит, что, если убегаешь от чего-то только потому, что оно тебе не нравится, тебе не понравится и то, к чему прибежишь. Другое дело бежать к чему-то определенному. А к чему побежишь ты? Поверь мне, здесь гораздо лучше, чем в большинстве других мест. Так что, Дэви, я против. Через несколько лет, когда ты возмужаешь, станешь самостоятельным, тогда может быть. Но до тех пор, по-моему, лучше никуда не бегать. Гораздо хуже будет, если тебя поймают и вернут назад.
Пожалуй, он был прав. Я уже начал понимать значение слова «унижение» и не хотел испытать это снова. Из того, что сказал дядя Аксель, выяснилось, что вопрос «куда идти» будет нелегким и впоследствии. Самым разумным было бы узнать все, что возможно, об окружающем мире за пределами Лабрадора. И я попросил его рассказать мне, как там все выглядит.
– Безбожно, – ответил он, – совершенно безбожно.
Такой ничего не говорящий ответ я часто слышал от отца. Поэтому я был очень разочарован, получив его от дяди Акселя, и сказал ему об этом. Он усмехнулся:
– Точно, Дэви, ты прав. Что ж, если не разболтаешь, я, пожалуй, расскажу тебе кое-что.
– Это что, секрет? – недоуменно спросил я.
– Не совсем, – ответил он, – но дело в том, что когда у людей уже сложилось привычное представление о мире, а проповедники твердят им, что лишь оно правильное, то, попытавшись изменить их взгляды, дождешься не благодарности, а неприятностей. Моряки в Риго давно это поняли и разговаривают о том, что видели, в основном с другими моряками. А если остальные хотят верить, что вокруг одни только Дурные Земли, пусть верят. От этого в окружающем мире ничего не изменится, а им так жить спокойнее.
– У меня в книге сказано, что вокруг Лабрадора Дурные Земли или плохие Заросли, – заметил я.
– Есть книги, в которых говорится другое, но их не достанешь даже в Риго, не говоря уж о нашем захолустье. И учти, верить всему, что рассказывают моряки, нельзя. Иногда не поймешь, говорят ли они об одних и тех же местах, даже если они уверяют в этом, или о разных землях. Но когда сам что-то повидал, начинаешь понимать, что мир гораздо удивительнее, чем кажется отсюда, из Вэкнака. Ну что, сумеешь держать язык за зубами?
Я заверил, что сумею.
– Тогда слушай… – начал он. – Чтобы добраться до остального мира, – объяснил дядя Аксель, – надо плыть от Риго вниз по реке до моря. Говорят, что плыть прямо на восток бесполезно, потому что там море не то длится бесконечно, не то неожиданно кончается, и тебя может перебросить через его край, в точности неизвестно.
А если плыть на север вдоль берега и придерживаться его, пока он не повернет на запад, а потом на юг, то доберешься до другой стороны Лабрадора. Если же плыть прямо на север, то попадешь в холодные края, где много островов. На них нет особой живности, кроме птиц и морских животных. На северо-востоке, говорят, есть большая земля, где растения не очень нарушают норму, а животные и люди на вид как будто без отклонений, но женщины там высокие и сильные. Они всем управляют и делают всю работу. Мужчин своих до двадцати четырех лет они держат в клетках, а потом съедают их. Моряков, потерпевших кораблекрушение, тоже съедают. Но поскольку никто никогда не видел ни одного человека, побывавшего там и сумевшего оттуда бежать, то непонятно, как об этом узнали. Хотя, с другой стороны, не нашлось никого, кто вернулся бы оттуда и сказал, что это неправда. Я знаю только дорогу на юг. Там я побывал три раза. Чтобы попасть на юг, надо, выйдя из реки, держаться правого берега. Примерно через 200 миль подойдешь к проливу Ньюфа. В том месте, где пролив расширяется, надо пристать к берегу Ньюфа в Ларке, чтобы, если позволят жители, набрать свежей воды и провизии. Потом плыть на юго-восток, а потом на юг, пока с правого борта не увидишь берег материка. Если тогда пойдешь к нему, то увидишь Дурные Земли или по крайней мере очень дурные Заросли. Растительность там буйная, но если подплыть ближе к берегу, то видно, что почти вся она состоит из Отклонений.
Есть там и животные, но большинство из них выглядят так, что даже не поймешь, от чего они отклонились.
Спустя еще один-два дня плавания увидишь, что к берегу часто подходят Дурные Земли. А потом обогнешь большой залив, и там Дурные Земли пойдут сплошняком, без всяких просветов. Когда моряки впервые попали в эти края, то очень испугались. Они поняли, что оставили Чистоту за спиной и плывут все дальше и дальше от Бога, туда, где Он им не сможет помочь. Всем известно, что если вступишь на Дурные Земли – умрешь, но никто не думал, что придется увидеть их своими собственными глазами так близко. А больше всего моряков и тех, кому они, вернувшись, рассказали об этом, смутило то, что все эти существа, противные Божьим законам, прекрасно там живут и здравствуют, как будто так и надо.
Да, поначалу это зрелище просто оскорбляло глаз. Там росли гигантские злаки с колосьями, поднимающимися выше, чем какие-нибудь наши деревца; на скалах располагаются гигантские мхи, их корни струятся по ветру, как длинные пряди волос; кое-где там встречаются колонии грибов, которые с первого взгляда можно принять за большие белые валуны. Еще там видели кактусы, толстые, как бочки, размером с небольшой дом и с колючками в десять футов длиной.
Есть там растения, живущие на вершинах скал, но их длинные зеленые плети спускаются на сотни футов вниз в море, так что не разберешь, наземное ли растение спустилось к воде или морское каким-то образом вскарабкалось на такую высоту. Там сотни разных странных существ. Нормальные почти не встречаются. Это какие-то джунгли Отклонений, они простираются на многие, многие мили. Животных там мало, а если изредка мелькают какие-то, то подобрать им название невозможно. Но там много птиц, большей частью морских. А раз или два люди видели, как в небе летело что-то большое. Из-за расстояния нельзя было толком разглядеть, что это такое, но двигалось оно не так, как птицы.
Это зловещие, заколдованные края, и те, кто повидал их, в какой-то момент вдруг понимают, что нечто подобное могло быть и здесь, у нас, если бы не инспекторы и законы о Чистоте.
Все это достаточно безобразно, но есть вещи и похуже. Еще дальше на юг начинают появляться прогалины, где можно увидеть лишь самую простую и очень скудную растительность. А вскоре открываются целые куски берега, где на 20, 30, 40 миль в глубину ничего не растет. Вообще ничего.
Все побережье голо. Просто черная шершавая земля. И в глубине материка все обозримое пространство тоже представляет собой огромную угольную пустыню. Если виднеются скалы, их линии жестки и зазубренны и ничем не смягчены. В море там нет ни рыбы, ни водорослей, ни даже ила. Когда один корабль как-то заплыл туда, то все рачки и ракушки, наросшие на днище, опали, и киль его совершенно очистился. Там не увидишь птиц. Там неподвижно все, кроме волн, разбивающихся о черный берег. Это жуткие места. Шкипер не поведет туда свой корабль, и моряки рады подчиниться этому запрету. А между тем, по-видимому, так было не всегда. Как-то раз корабль одного лихого капитана заплыл в те края и пристал к берегу. Команда увидела на берегу какие-то огромные каменные руины. И моряки согласились, что для природного нагромождения камни расположены слишком правильно и что, по-видимому, это остатки города Прежних Людей. Но это все, что стало о них известно. Многие из команды этого корабля заболели и умерли, а остальные так никогда и не оправились от путешествия, поэтому больше никто не рисковал приближаться к тем местам.
Дурные Земли тянутся на сотни миль вдоль берега, лишь с небольшими участками мертвых черных земель. Протяженность их так велика, что первые смельчаки, которые туда поплыли, вынуждены были повернуть назад, решив, что им никогда не достигнуть мест, где можно взять воду и провиант. А вернувшись, они рассказывали, что, по их мнению, так оно и тянется до края земли.
Единственными, кто был доволен привезенными известиями, оказались церковники и проповедники, потому что подтверждалось то, чему они учили, и на какое-то время у людей пропал интерес к поискам новых земель.
Однако позже любознательность возобладала, и снова поплыли на юг корабли, только оснащены они были гораздо лучше. На одном из них наблюдателем оказался некто Мартер. В своем дневнике, впоследствии им опубликованном, он записал что-то вроде этого:

Черное Побережье, по-видимому, представляет собой крайнюю разновидность Дурных Земель. Поскольку приближение к ним чрезвычайно опасно, о них неизвестно ничего достоверного, кроме того, что они бесплодны, а некоторые их участки слабо светятся по ночам.
Однако результаты исследований, которые можно было провести на расстоянии, не подтверждают точки зрения правого крыла Церковной партии о том, что эта безжизненность является следствием неконтролируемых Отклонений. Нет никаких данных, указывающих на то, что эта форма болезни земной поверхности способна распространяться на другие загрязненные участки суши. Напротив, более достоверным представляется противоположное мнение. А именно, так же, как подчиняются нам со временем Дикие Земли, так же, как постепенно Дурные Земли уступают свое место их обитателям Зарослей, так же, по-видимому, сокращаются внутри Дурных Земель Черные.
Из-за невозможности проведения наблюдений на близком расстоянии сведения эти недостаточно подробны, но даже в таком ограниченном виде показывают, что живые формы, правда в самом примитивном виде, проникают в это жуткое запустение и завоевывают его.

Именно эта и подобные ей части дневника Мартера навлекли на него гнев ортодоксов, потому что подводили к мысли о том, что Отклонения никакие не проклятия и постепенно исправляются сами собой. За такие еретические высказывания Мартера привлекли к суду, развернулась целая кампания по запрещению дальнейших исследований тех земель.
Кутерьма была в самом разгаре, когда в Риго вернулся корабль «Дерзание», давно считавшийся пропавшим. Его сильно покорежило, в команде не хватало людей, паруса латаны-перелатаны, вместо бизани временная мачта – общий вид ужасающий; но зато вернувшиеся с триумфом объявили, что первыми достигли земель за Черным Побережьем. Корабль привез оттуда разные диковинные товары, в том числе золотые, серебряные и медные украшения, а также груз пряностей. Доказательства их слов были налицо, но с пряностями возникли неприятности, ведь не существовало никакой возможности выяснить, чистой ли они породы или это мутанты. Самые набожные прихожане отказались даже прикасаться к ним из страха, что они могут оказаться Отклонениями. А остальные предпочли поверить, что именно об этих пряностях упоминается в Библии. Как бы то ни было, стоили они дорого, и теперь стало выгодно посылать за ними корабли на юг.
Края там дикие. У тамошних жителей нет никакого понятия о том, что такое грех, поэтому Отклонения они не пресекают. А там, где понятие греха существует, под этим словом подразумевают совсем не то, что мы. В большинстве своем они не стыдятся Мутантов. Их не тревожит, когда рождаются неправильные дети, лишь бы они были жизнеспособны и могли бы приучиться заботиться о себе. Во многих краях живут Отклонения, считающие себя нормальными. Есть, например, такое племя, где и мужчины, и женщины совершенно лишены волос, которые они полагают меткой Дьявола; а в другом племени у всех белые волосы и розовые глаза. В одном месте тебя не признают за истинного человека, если на руках и на ногах у тебя нет перепонок, а в другом женщине, у которой только две груди, не разрешают иметь детей.
Есть там остров, где живут одни толстяки, а есть – где обитают только худые люди. Рассказывают даже, что на некоторых островах мужчины совсем сошли бы за истинных людей, если бы какое-то отклонение не сделало их целиком черными. Хотя, пожалуй, в это легче поверить, чем в то, что существует целая раса Отклонений, которые выродились в существ величиной в два фута, обзавелись мехом и хвостом и стали жить на деревьях.
В общем, все там гораздо причудливее, чем можно себе представить. Кто хоть раз повидал те края, поверит, что на свете все возможно. А вообще в тех краях очень опасно. Рыбы и морские животные там больших размеров и свирепее, чем у нас. Когда там сходишь на берег, то никогда не знаешь, как воспримут тебя местные Отклонения. Кое-где они настроены дружелюбно, а в других местах осыпают чужеземцев отравленными стрелами. На одном из островов в незваных гостей сначала кидают бомбы, сделанные из перца, завернутого в листья, а когда он попадает им в глаза, добивают их копьями. Там никогда не знаешь, чего ждать.
Иногда тебя встречают по-дружески, пытаются с тобой разговаривать, а ты ни слова не можешь понять. Однако бывает и так, что прислушиваешься подольше и начинаешь узнавать слова, похожие на наши, только звучащие не по-нашему. И еще обнаруживается кое-что – странное и смущающее. У всех племен существуют сходные с нашей легенды о Прежних Людях, как они умели летать, как строили города, плавающие по морю, как могли разговаривать друг с другом через сотни миль и тому подобное. А больше всего тревожит то, что практически все они (и семипалые, и четырехрукие, и волосатые, и шестигрудые, и другие, не знаю еще какие), все они считают, что именно они – копия Прежних Людей, а все непохожие на них – Отклонения. Поначалу это кажется глупостью, но повстречаешься с одними, с другими, такими же уверенными в своей истинности, как мы, и начинаешь задумываться. Принимаешься спрашивать себя: ну а какие, собственно, есть настоящие доказательства того, что МЫ соответствуем Истинному Образу? И обнаруживаешь, что в Библии не говорится ничего противоречащего утверждению, что Прежние Люди похожи на нас, но, с другой стороны, в ней вообще нет определения Человека. Все определения идут из «Покаяний» Николсона, а он сам говорит о том, что жил через несколько поколений после Бедствия. В итоге начинаешь сомневаться, а ЗНАЛ ли он на самом деле, что соответствует Истинному Образу, или только думал, что знает…

Дядя Аксель много рассказывал о южных краях, гораздо больше, чем я смог запомнить. Все было очень интересно, но я-то хотел узнать другое и в конце концов я спросил его прямо:
– Дядя Аксель, а города там есть?
– Города? – повторил он. – Пожалуй, кое-где там можно встретить что-то вроде города, размером примерно с Кентак, но построенного иначе.
– Да нет! Я имею в виду большие города. – И я описал ему город из моего сна, не упоминая, что это сон.
Он недоуменно посмотрел на меня:
– Нет, я никогда ни о чем похожем не слыхал.
– А может быть, он далеко? Дальше, чем вы добирались, – предположил я.
Он покачал головой:
– Дальше не доберешься. Море переполнено водорослями. Их просто масса, а стебли у них длинные и крепкие, как проволока. Корабль не может пройти сквозь них, а если случайно туда попадешь, еле выберешься из них.
– Значит, ты совершенно уверен, что никакого города там нет?
– Совершенно, – ответил он, – если бы был, за это время слухи о нем обязательно бы дошли до нас.
Я был разочарован. Получалось, что бежать на юг, даже если бы нашелся корабль, на который согласились бы меня взять, это все равно что бежать в Заросли. Раньше у меня теплилась надежда, но после этого разговора пришлось вернуться к мысли, что мне действительно снится какой-то город Прежних Людей.
Дядя Аксель продолжал говорить о тех сомнениях в истинности Истинного Образа, которое пробудили в нем воспоминания о его путешествиях. Он довольно долго распространялся на эту тему, а потом вдруг спросил меня:
– Дэви, ты понимаешь, зачем я тебе все это рассказываю?
Я не очень был в этом уверен. Кроме того, мне не хотелось допускать даже мысли о каких-то неувязках в привычной, уютной правоверности, которой меня учили с детства. Я вспомнил фразу, которую часто слышал, и спросил:
– Ты потерял веру?
Дядя Аксель фыркнул и скривился:
– Это из проповедей!
Помолчав немного, он продолжал:
– Я говорю тебе о том, что, даже если много людей утверждают что-то, это еще НЕ ДОКАЗЫВАЕТ, что они правы. Я говорю тебе, что никто, понимаешь, НИКТО не знает на самом деле, что такое Истинный Образ. Они всего лишь ДУМАЮТ, что знают, как мы думаем, что мы знаем лучше. Но у нас нет никаких доказательств, что сами Прежние Люди соответствовали Истинному Образу.
Он повернулся ко мне и долго, настойчиво глядел мне в глаза:
– Так каким же образом я или кто бы то ни было может быть уверен, что те «отличия», которые есть у тебя и Розалинды, не делают вас ближе, чем другие, к Истинному Образу? Допустим, что Прежние Люди имели Истинный Образ – очень хорошо! Но ведь о них говорят, что они могли общаться друг с другом на большом расстоянии. МЫ теперь этого делать не можем, а вы с Розалиндой можете. Подумай об этом хорошенько, Дэви. Может быть, вы двое БЛИЖЕ к Истинному Образу, чем мы.
Немного поколебавшись, я решился:
– Это не только я и Розалинда, дядя Аксель. Есть еще и другие.
Он опешил и, уставившись на меня, спросил:
– Другие? Кто они? Сколько их?
Я покачал головой:
– Кто они, не знаю, то есть не знаю их имен. У меня нет их мысленных образов, и мы на это не обращаем внимания. Мы просто узнаем, кто думает, так же как узнают по голосу, кто говорит. Я и про Розалинду узнал только случайно.
Дядя Аксель продолжал смотреть на меня с беспокойством.
– Сколько вас? – повторил он.
– Восемь, – ответил я. – Было девять, но один около месяца назад замолчал. Об этом я и хотел спросить вас, дядя Аксель. Как вы думаете – может, кто-нибудь узнал?.. Он просто перестал быть. Если кто-то обнаружил… Если кто-то узнал о нем… – Я не закончил фразу, давая ему возможность сделать вывод самому.
Помедлив, он покачал головой:
– Не думаю. Мы бы тогда наверняка об этом услышали. Может, он уехал? Далеко отсюда он жил?
– По-моему, близко, точно не знаю. Но я уверен, что он бы сказал, если б собирался уехать.
– Но он сказал бы вам и в том случае, если бы считал, что его обнаружили, – продолжил дядя Аксель. – Больше похоже на то, что с ним произошел какой-то несчастный случай. Это могло случиться неожиданно. Ты хочешь, чтобы я постарался это выяснить?
– Да, пожалуй. А то некоторые из нас стали бояться, – объяснил я.
– Ладно, – кивнул он. – Я посмотрю, что можно сделать, это был мальчик, живший, видимо, неподалеку. Примерно месяц назад. Что-нибудь еще о нем известно?
Я рассказал, что знал, то есть очень немногое. Знать, что дядя Аксель попытается выяснить, в чем дело, было большим облегчением. Теперь, спустя месяц после того, как это произошло и ни с кем из нас ничего плохого не случилось, мы немного успокоились, но все-таки тревога не проходила.
Прежде чем мы расстались, дядя снова повторил свой совет: всегда помнить, что никто не знает точно, каков собой Истинный Образ. Позднее я догадался, зачем он так говорил. Я понял, что ему было, в общем, безразлично, какой образ истинный, а какой нет. Не знаю, была ли мудрой его попытка предотвратить испуг и чувство собственной неполноценности, ожидавшие нас, по его мнению, когда мы лучше осознаем свое отличие от окружающих. Не знаю. Может быть, правильнее было бы на какое-то время забыть об этом… но, с другой стороны, наверное, его совет как-то смягчил горечь пробуждения…
Во всяком случае, тогда я решил отложить свой побег из дома. Трудности, связанные с ним, казались непреодолимыми.

7

Появление на свет моей сестры Петры явилось для меня настоящим сюрпризом, а для окружающих – обычным делом. Предшествующие неделю-две в доме чувствовалось какое-то непонятное оживление, о котором, правда, вслух не упоминали и как бы не признавали, что оно есть. Я же понял, что от меня что-то скрывают, только когда однажды ночью раздался вопль младенца. Пронзительный и несомненный, прозвучал он внутри дома, где еще вчера никакого младенца не было. Однако утром о ночном крике никто даже не упомянул. Никто и помыслить не мог о том, чтобы открыто сказать о таком деле, пока вызванный инспектор не выдаст свидетельство о том, что это человеческое дитя, соответствующее Истинному Образу. Если же, к несчастью, окажется, что младенец в чем-то отклоняется от Истинного Образа и тем самым не подлежит официальному признанию, то все и дальше не будут знать о его существовании и весь этот достойный сожаления инцидент будет считаться несостоявшимся.
Как только рассвело, отец послал верхового за инспектором, и в ожидании его прибытия все в доме пытались скрыть свое беспокойство, притворяясь, что начинается самый обычный день.
По мере того как время шло, притворяться становилось все труднее. Верховой вернулся без инспектора, хотя человек с положением и влиянием моего отца мог бы рассчитывать на его немедленный приезд. Инспектор очень вежливо просил передать, что приложит все старания к тому, чтобы побывать у нас в течение дня.
Даже добропорядочному человеку не рекомендуется ссориться с местным инспектором и во всеуслышание обзывать его нехорошими словами. У инспектора всегда найдется способ поквитаться.
Отец очень разозлился. Злость его усиливалась тем, что обычай не позволял ему назвать причину вслух. Кроме того, он прекрасно понимал, что инспектор злит его намеренно. Все утро отец слонялся по двору и по дому. Время от времени, придираясь к какой-нибудь мелочи, он взрывался, вымещая на ком-нибудь свое дурное настроение, так что все вокруг ходили на цыпочках и работали изо всех сил, лишь бы не привлечь его внимание. Никто не осмеливался объявить о рождении ребенка, пока он не был официально осмотрен и одобрен. Чем дальше откладывалось формальное объявление, тем больше сплетен распускали злые языки о причинах задержки. Поэтому человек с положением обычно мог рассчитывать на выдачу свидетельства в самый кратчайший срок. А пока, раз даже слово «ребенок» не дозволялось упомянуть ни прямо, ни косвенно, мы должны были делать вид, что мать лежит в постели из-за простуды или какого-нибудь другого недомогания.
Сестра Мэри время от времени исчезала в комнате матери и, появляясь оттуда, старалась скрыть свое волнение, громко отдавая многочисленные распоряжения по хозяйству. Я тоже чувствовал себя обязанным держаться поблизости, чтобы не пропустить момент объявления новостей . Отец бродил туда-сюда как неприкаянный.
Всеобщее напряжение усугублялось тем, что, как всем было известно, в двух последних подобных случаях свидетельства не выдали. Отец, несомненно, ясно представлял себе (и, безусловно, инспектор знал об этом), что многие за его спиной рассуждают о том, как он поступит, если свидетельства не будет и на сей раз. Закон разрешал в этом случае отцу отослать мать из своего дома навсегда. Пока же, так как бегать за инспектором было невежливо и недостойно, оставалось только терпеливо ждать.
Лишь в середине дня во двор вступил пони инспектора. Отец взял себя в руки и вышел навстречу. Он так старался быть церемонно вежливым, что чуть не задохнулся от усилия, но и тогда инспектор спешить не стал. Неторопливо он слез с седла и, беседуя о погоде, прошествовал в дом. Отец с побагровевшим лицом передал его с рук на руки Мэри, которая и повела его в комнату матери. Наступил самый страшный момент ожидания.
Мэри потом рассказывала, что инспектор томительно долго, хмыкая и экая, подробнейшим образом рассматривал ребенка. Наконец с непроницаемым лицом он вышел из комнаты. В нежилой парадной гостиной он сел за стол и довольно долго чистил и заострял кончик пера. В конце концов он достал из бумажника форму и четким почерком написал, что официально свидетельствует о том, что ребенок является истинным человеческим существом женского пола, не имеющим никаких заметных отклонений. Затем он задумчиво, как бы не вполне удовлетворенно, перечитал написанное. Рука его помедлила в воздухе над листом, прежде чем он поставил дату и подпись. Потом он присыпал написанное песком, тщательно стряхнул лист и передал разъяренному отцу, все еще сохраняя на лице выражение некоторой неуверенности. Отец прекрасно понимал, что никаких сомнений у инспектора, конечно, не было, иначе он потребовал бы второго мнения.
Рождение Петры можно было наконец обнародовать. Мне торжественно сообщили, что у меня появилась новая сестра, и повели посмотреть на нее. Она лежала в колыбели у постели матери, розовая и такая сморщенная, что я не мог понять, почему инспектор так уж уверен на ее счет. Тем не менее никаких заметных неправильностей у нее не было, и свое свидетельство она получила. Никто не мог бы упрекнуть в этом инспектора: она казалась вполне нормальной, обычный новорожденный младенец, не лучше и не хуже других…
Пока мы по очереди смотрели на нее, кто-то начал звонить в колокол на конюшне, как полагалось в таких случаях. Все на ферме прекратили работу, и вскоре мы собрались на кухне для благодарственной молитвы.

Через два или три дня после рождения Петры я случайно познакомился с такой главой нашей семейной истории, которую предпочел бы не знать вовсе.
Я тихонько сидел в комнате, примыкающей к спальне родителей, где моя мать еще лежала в постели. Было это и случайно, и не случайно. Здесь находилось мое новейшее укрытие, где я прятался после полуденной трапезы, пока все не расходились по делам, и тогда я мог улизнуть, не получив никаких поручений. До сих пор никто не догадывался, где меня искать, а мне надо было переждать всего каких-нибудь полчаса. Обычно эта комната оказывалась очень удобной для моей цели, но сейчас в ней надо было двигаться осторожно, на цыпочках, потому что глинобитная перегородка между комнатами вся пошла трещинами, и мать могла меня услышать.
В тот день только я решил, что прошло достаточно времени для того, чтобы все успели заняться своими делами, как к дому подъехала двуколка. Я мельком увидел в окно, что правит ею тетя Хэрриет. Я видел ее всего восемь или девять раз в жизни, потому что она жила в 15 милях от нас, ближе к Кентаку. Она мне очень нравилась. Была она на три года моложе моей матери и на первый взгляд очень на нее похожа, но ее черты лица смотрелись как-то мягче, и поэтому общее впечатление оказывалось совершенно другим. Когда я смотрел на нее, мне казалось, что я вижу свою мать, но такую, какая она могла бы быть… Какой мне хотелось бы ее видеть. С тетей Хэрриет было легче разговаривать, она не обладала этой убийственной манерой слушать словно лишь для того, чтобы сделать тебе замечание.
Осторожно, в одних чулках, я пробрался к окну и наблюдал, как она привязала лошадь и, взяв из повозки какой-то белый сверток, внесла его в дом. Она, по-видимому, никого не встретила, потому что спустя несколько мгновений ее шаги прозвучали рядом с моей дверью, и задвижка соседней комнаты щелкнула.
– Хэрриет, ты? – В голосе матери звучало не только удивление, но и неодобрение. – Так скоро? Ты что, везла маленького ребенка в такую даль?
– Я знаю, – сказала тетя Хэрриет виноватым голосом, – но у меня не было выхода, Эмили. У меня не было выхода. До меня дошел слух, что твой ребенок родился раньше срока, поэтому я… О, вот она! Какая прелесть, Эмили. Какой чудесный ребенок!
Наступило молчание. Потом она добавила:
– Моя тоже прелесть. Правда, она очаровательна?
Они стали обмениваться взаимными поздравлениями, совсем мне неинтересными. Я считал, что все младенцы похожи друг на друга как две капли воды. Мать сказала:
– Дорогая моя, я очень рада за тебя. А как, должно быть, счастлив Генри!
– Разумеется, он счастлив, – ответила тетя Хэрриет, но произнесла она это как-то не так. Даже я это понял. Она торопливо продолжала: – Моя девочка родилась неделю назад. Я не знала, что делать. А потом я услышала, что твой ребенок родился раньше срока и тоже девочка. Это было так, словно Бог ответил на мою молитву.
Она замолчала, а потом добавила – как бы между прочим, однако у нее это вышло неубедительно:
– Ты получила на нее свидетельство?
– Конечно, – резко, почти оскорбленно ответила мать. Я знал, какое выражение лица бывает у нее при таком тоне. Когда она снова заговорила, голос ее прозвучал неприятно и требовательно: – Хэрриет! Не хочешь ли ты сказать, что у тебя нет свидетельства?
Тетя ничего не ответила, но мне показалось, что я услышал сдавленное рыдание.
Мать холодно и настойчиво повторила:
– Хэрриет, дай мне рассмотреть этого ребенка как следует.
Некоторое время я не слышал ничего, кроме приглушенного рыдания тети Хэрриет.
Потом она сказала прерывистым голосом:
– Это такая мелочь, ты же видишь. Ничего особенного.
– Ничего особенного?! – отрезала мать. – Ты имела наглость привезти в мой дом свое чудовище и говоришь мне, что это ничего особенного?!
– Чудовище! – Тетя Хэрриет застонала, как будто ее ударили по лицу. – О-о-о…
Немного погодя мать сказала:
– Неудивительно, что ты не осмелилась позвать инспектора.
Тетя Хэрриет продолжала плакать. Мать подождала, пока ее рыдания затихли, и спросила:
– Я хочу знать, Хэрриет, почему ты сюда явилась? Почему привезла ее сюда?
Тетя Хэрриет высморкалась. Когда она заговорила, голос ее звучал тускло и невыразительно.
– Когда она родилась… когда я ее увидела, я хотела умереть. Я знала, что ее никогда не одобрят, хотя это такая мелочь. Я не покончила с собой только потому, что подумала, может, мне как-то удастся ее спасти. Я люблю ее. Она прелестный ребенок… за исключением этого. Ведь это так, правда?
Мать ничего не сказала. Тетя Хэрриет продолжала:
– Сама не знаю на что, но я надеялась. Я знала, что смогу сберечь ее некоторое время, пока они ее не заберут. Хотя бы месяц, который дают на уведомление. Я решила, что она будет со мной хотя бы это время.
– А Генри? Что он сказал?
– Он… он сказал, что мы должны уведомить сразу, но я не позволила ему. Я не могла, Эмили. Я НЕ МОГЛА. Боже мой, в третий раз! Я сохранила ее и молилась, молилась и надеялась. А потом, когда я услышала, что твой ребенок родился раньше срока, я подумала, что, может быть, Бог ответил на мои молитвы.
– Ну уж прости, Хэрриет, – холодно сказала мать, – я сомневаюсь, что одно связано с другим. Я не понимаю, что ты имеешь в виду.
– Я подумала, – продолжала тетя Хэрриет, упавшим голосом, выдавливая из себя слово за словом. – Я подумала, что если бы я оставила своего ребенка у тебя, а твоего взяла с собой… Одолжила…
Мать потрясенно ахнула, она не находила слов.
– Только на день или два, только чтобы получить свидетельство, – упрямо продолжала тетя Хэрриет. – Эмили, ты моя сестра. Моя сестра. Ты единственный человек в мире, который может помочь мне сохранить моего ребенка.
Она снова заплакала. Сначала наступило долгое молчание, потом голос матери произнес:
– За всю свою жизнь я не слышала ничего более возмутительного. Прийти сюда и ПРЕДЛОЖИТЬ МНЕ участвовать в аморальном и преступном заговоре… По-моему, ты сошла с ума, Хэрриет. Подумать, что я одолжу… – Она оборвала фразу, услышав в коридоре тяжелые шаги отца.
– Джозеф, – сказала она, как только он вошел, – прогони ее прочь. Прикажи ей оставить наш дом… и забрать с собой ЭТО.
– Но, дорогая моя, – недоуменно сказал отец, – это же Хэрриет.
Мать подробно объяснила происходящее. Тети Хэрриет не было слышно. Когда мать закончила, отец недоверчиво спросил:
– Это правда? Почему ты сюда приехала?
Медленно, устало тетя Хэрриет проговорила:
– Это третий раз. Они снова заберут моего ребенка, как взяли тех двух. Я не смогу этого вынести. Больше не смогу. Генри, наверное, выгонит меня. Он найдет другую жену, которая родит ему правильных детей. У меня ничего не остается в жизни, ничего. Я пришла сюда, надеясь и не надеясь на помощь и участие. Эмили – единственный человек, который мог бы мне помочь. Теперь я вижу, какая была глупая, что вообще надеялась…
Никто ей не ответил.
– Хорошо. Я понимаю. Я сейчас уйду, – сказала она мертвым голосом. Но отец не был бы самим собой, если бы не высказал ей до конца свое мнение:
– Я не могу понять, как осмелилась ты прийти сюда, в богобоязненный дом, с таким предложением. Хуже всего то, что ты не выказала ни крупицы стыда и раскаяния.
Тетя Хэрриет ответила более твердым голосом:
– Почему я должна их выказывать? Я не сделала ничего постыдного. Я не опозорена, я всего лишь побеждена.
– Тебе не стыдно? – повторил отец. – Не стыдно произвести на свет надругательство над твоим Творцом? Не стыдно пытаться вовлечь собственную сестру в преступный сговор? – Он набрал побольше воздуха, и голос его загремел, как с амвона: – Враги Господни окружают нас. Они хотят поразить Его через наше посредство. Неустанно стремятся они исказить Истинный Образ; через сосуды слабые пытаются они осквернить нашу расу. Ты согрешила, женщина! Обрати к себе глаза свои и сердце свое, и ты убедишься, что ты согрешила. Грех твой ослабил нашу защиту, и враг Господень поразил нас через тебя. Ты носишь крест на платье своем, чтобы он охранял тебя, но не носила ты его всегда в сердце своем. Не бдела ты неустанно над чистотой. И вот произошло Отклонение, а отклонение, любое отклонение от Истинного Образа, есть Богохульство! Ты произвела на свет скверну.
– Один несчастный младенец!
– Младенец, который, если бы тебе удалось то, что ты задумала, вырос бы и имел потомство и тем распространял скверну свою, пока все вокруг не стали бы мерзкими Мутантами. Именно так происходило с тех пор там, где слабы были вера и воля. Но здесь, с нами, этого никогда  не случится. Наши праотцы были отпрысками от верного корня, и они передали свою веру нам. Так неужели тебе будет дозволено предать нас всех? Чтобы все добытое предками нашими пропало втуне? Позор и срам тебе, женщина! Теперь иди! Иди домой в унижении, а не гордыне. Уведомь о своем ребенке согласно закону. А потом принеси покаяние, чтобы очиститься. И молись! Тебе о многом надо молиться. Ты богохульствовала, не только произведя на свет лживый образ, но в своей гордыне ты противопоставила себя закону и согрешила в намерении. Я милосерден. Я не обвиню тебя в этом перед законом. Ты должна будешь сама очистить свою душу, стать на колени и молиться. Моли Бога простить тебе этот твой грех в намерении, равно как и другие твои грехи.
Послышались два легких шага. Ребенок закряхтел, когда тетя Хэрриет взяла его на руки. Она подошла к двери, откинула задвижку и остановилась на пороге.
– Я буду молиться, – сказала она. – Да, я буду молиться. – Она замолчала и потом продолжала более твердым и жестким голосом: – Я буду молить Бога ниспослать в этот ужасный мир милосердие и жалость к слабым, любовь к несчастным и неудачливым. Я спрошу Его, действительно ли это Его воля, чтобы страдало дитя и была проклята душа его из-за маленького порока на теле… А еще буду молить Его, чтобы сердца самодовольных ханжей были разбиты…
Дверь закрылась, и я услышал, как она медленно прошла мимо по коридору. Осторожно вернувшись к окну, я увидел, как она покинула дом и бережно положила сверток в повозку. Несколько мгновений она стояла, глядя на него, затем отвязала лошадь, влезла на сиденье и взяла сверток на колени, придерживая его одной рукой и прикрывая плащом.
Она обернулась и так запечатлелась в моей памяти навсегда. Ребенок, лежащий на изгибе руки, как в колыбели, полураспахнутый плащ, верх коричневого обшитого шнуром креста на ее тускло-желтом платье и невидящие глаза на окаменевшем, обращенном к дому лице…
Потом она тряхнула вожжами и уехала. За моей спиной в соседней комнате отец продолжал свою речь:
– Это ересь! На попытку подмены еще можно смотреть сквозь пальцы: у женщин в такой момент иногда бывают странные идеи. Я был готов не обратить на это внимания, конечно, при условии, что о ребенке уведомят. Но ересь – это совершенно другое дело. Она не только бесстыдная, но и опасная женщина. Я никогда бы не поверил, что твоя сестра способна на такую безнравственность. Как могла она подумать, что ты будешь ей потворствовать, когда известно, что ты сама дважды должна была приносить покаяния. Проповедовать в моем доме ересь! Этого спускать нельзя.
– Может быть, она не понимала, что говорит, – раздался неуверенный голос матери.
– Пора бы ей это понять. Наш долг проследить, чтобы она поняла.
Мать начала было отвечать, но голос ее дрогнул, и она заплакала. Никогда раньше я не слышал ее плача и не видел ее слез. Отец продолжал объяснять необходимость Чистоты не только в мыслях, но в душе и в поведении, и особенно важность всего этого для женщин. Он все еще говорил, когда я тихонько на цыпочках удалился. Мне, конечно, было очень любопытно знать, что за «мелочь» оказалась неправильной у ребенка – может быть, это просто был лишний палец на ноге, как у Софи. Но этого я так и не узнал.
Когда на другой день мне сообщили о том, что тело тети Хэрриет нашли в реке, ни о каком ребенке речи не шло…

8

Отец включил имя тети Хэрриет в наши молитвы того дня, когда пришло это известие, но позже никто никогда о ней не упоминал. Как будто ее стерло из памяти у всех, кроме меня. А мне она запомнилась настолько ярко, что приобрел зрительный образ даже тот момент, когда я только слышал ее: женщина с поднятой головой и выражением безнадежности на лице и еще звучный голос: «Я не опозорена, я всего лишь побеждена». И конечно, тот последний миг, когда я видел ее из окна, а она глядела на наш дом.
Никто не рассказывал мне, как она умерла, но я сам догадался, что это вовсе не случайность. Я многого не понял из того, что подслушал, но все-таки это было самым тревожным событием из всех, с какими мне доводилось сталкиваться до тех пор. Оно испугало меня. Я почувствовал неуверенность в собственной безопасности, причем почему-то гораздо большую, чем после истории с Софи. Несколько ночей подряд мне снилась река, в воде тетя Хэрриет, она прижимает к груди белый сверток, а волосы ее струятся по воде и колышутся вокруг бледного лица с широко открытыми невидящими глазами. Я был очень напуган…
Все это произошло только из-за того, что ребенок немного отличался от других детей. У него оказалось что-то лишнее или не хватало чего-то, так что он не соответствовал в точности Определению. Была какая-то «мелочь», которая делала его не совсем правильным, не совсем таким, как другие…
«Мутант», – сказал мой отец. Мутант. Я вспомнил выжженные на досках надписи, речь странствующего проповедника… Какое презрение звучало в его голосе, когда он гремел с кафедры: «Да будет проклят Мутант!»
Да будет проклят Мутант… Мутант – враг не только всего человечества, но и всех Божьих тварей и растений. В нем семя Дьявола, неустанно стремящегося к размножению, дабы разрушить божественный порядок и превратить нашу землю, оплот воли Божьей в мире, в край без закона, как на юге, где, как говорил дядя Аксель, растения, животные и почти все человеческие существа производят на свет искажения. Где правильная природа уступила место неузнаваемым существам, где пышно разрастаются чудовищные растения и где дух Зла издевается над Господом Богом, воплощая в жизнь непристойные фантазии.
Всего лишь маленькое отличие, «мелочь», была первым шагом к этому… Я очень усердно молился в те ночи.
– Боже, – просил я, – пожалуйста, позволь мне быть таким, как все люди. Я не хочу быть другим. Сделай так, чтобы утром я проснулся таким, как все. Прошу тебя, боже, сделай это. Ну пожалуйста!
Но утром, когда я начинал проверять себя, я быстро соединялся с Розалиндой или с кем-нибудь другим из наших и понимал, что молитва ничего не дала. Я снова должен был встать с постели таким же, как лег в нее накануне, а потом идти в большую кухню и садиться завтракать за стол лицом к надписи, которая перестала быть просто частью обстановки комнаты и, казалось, таращилась на меня словами: «ПРОКЛЯТ МУТАНТ ПЕРЕД БОГОМ И ЛЮДЬМИ!»
И страх мой не проходил…
На шестой день, после того как пять ночей молитв ни к чему не привели, дядя Аксель поймал меня на выходе из-за стола и сказал, чтобы я помог ему чистить плуг. Мы поработали часа два, а потом он объявил передышку, и мы вышли из кузницы посидеть на солнышке, привалившись к стене. Он дал мне кусок овсяной лепешки, и некоторое время мы молча жевали. Потом он сказал:
– А теперь выкладывай.
– Что выкладывать? – тупо спросил я.
– Что с тобой случилось такое, что ты последние дни выглядишь больным. Что тебя тревожит? Кто-нибудь узнал о вас?
– Нет, – ответил я, и лицо его просветлело.
Тогда я рассказал ему о тете Хэрриет и ее ребенке. Договаривал я сквозь слезы: такое было облегчение поделиться с кем-нибудь этой историей.
– Это все ее лицо, когда она отъезжала, – объяснил я. – Я никогда ни у кого не видел такого лица. Мне оно все время чудится в воде.
Кончив говорить, я поднял глаза. Лицо дяди Акселя было угрюмым, уголки рта опустились, он был мрачен, как никогда.
– Так вот оно в чем дело. – Он покивал.
– Все из-за того, что ребенок был не такой, – повторил я. – И Софи тоже была не такая… Я раньше не понимал как следует… Дядя Аксель, я боюсь… Что сделают со мной, когда узнают, что я другой?..
Он положил руки мне на плечо.
– Об этом никто никогда не узнает, – снова повторил он мне. – Никто, кроме меня, а я – не страшно.
Но теперь эти слова не утешали, как раньше.
– Но ведь один замолчал, – напомнил я. – Может быть, его обнаружили?..
Он покачал головой:
– На этот счет, Дэви, можешь быть спокоен. Я выяснил, что примерно в то время, как ты говоришь, погиб один мальчик. Его звали Уолтер Брент, девяти лет от роду. Там валили лес, а он рядом дурачился, и его, беднягу, зашибло деревом.
– Где это было? – спросил я.
– Миль девять или десять от нас, на ферме у Чиппинга.
Я постарался вспомнить направление. Да, ферма Чиппинга подходила, и случай был как раз такой, какой соответствовал внезапному необъяснимому молчанию. Без всяких плохих чувств к неизвестному Уолтеру я надеялся, что все объяснялось именно этим. Дядя Аксель заговорил снова:
– Нет никакого резона, чтобы кому бы то ни было вас обнаружить. По вам ничего не заметно. Они узнают только в том случае, если вы сами им это позволите. Учись следить за собой, Дэви, и они ничего никогда не узнают.
– Что они сделали с Софи? – в который раз спросил я, но он опять уклонился от ответа и продолжал:
– Помни, что я тебе рассказывал. Они считают себя соответствующими Истинному Образу, но знать этого наверняка не могут. Даже если Прежние Люди были точно такие же, как они и я, что из того? Да, я знаю, что о Прежних Людях рассказывают сказки, какими они были замечательными, и каким замечательным был их мир, и как однажды мы снова получим обратно все, что имели они. Но во всех этих рассказах много чепухи, а если и есть в них доля правды, то что хорошего стараться идти по их стопам? Куда делись они и их замечательный мир?
– Бог наслал на них Бедствие, – процитировал я.
– Конечно, конечно. Ты нахватался слов у проповедников, это уж точно. Сказать так легко. Трудно понять, что это, собственно, означает, особенно если ты повидал свет. Бедствие – это не просто бури, ураганы, потопы, пожары и тому подобное, а все это вместе взятое, да еще похуже. Оно создало Черные Берега, и руины, светящиеся по ночам, и Дурные Земли. Наверное, в Содоме и Гоморре было что-то в этом роде, только Бедствие принесло все это в больших размерах. Чего я не понимаю, так это то странное, что оно сотворило с уцелевшими.
– Кроме Лабрадора, – предположил я.
– Не кроме Лабрадора, а просто на Лабрадоре и Ньюфе поменьше, чем в других местах, – поправил он. – Что же такое произошло? Почему так случилось? Я почти могу понять, что Бог, когда рассердится, может уничтожить все живое и весь мир в придачу, но я не могу понять, откуда эта неустойчивость, эта каша отклонений. Это бессмысленно!
Я не понимал, что его смущает. В конце концов, Бог ведь всемогущ, а значит, может сделать все, что захочет. Я попытался объяснить дяде Акселю, но он покачал головой.
– Мы приучены, Дэви, верить, что Бог разумен. Мы погибли бы, если бы это было не так. Но то, что произошло там, – он повел рукой в сторону горизонта, – то, что там произошло, НЕ разумно, совсем не разумно. Это было что-то очень мощное, но что-то, что лежит вне мудрости Божьей. Так что же это было? Что это могло быть?
– Но Бедствие… – начал я.
Дядя Аксель нетерпеливо дернулся.
– Это просто слово. Потускневшее зеркало, которое уже ничего не отражает. Проповедникам полезно было бы самим это понять. Разобраться во всем этом они бы не разобрались, но хотя бы стали задумываться. Они могли бы спросить себя: «Что мы делаем? Что мы проповедуем? Какими на самом деле были Прежние Люди? Что они сделали такого, что навлекли на себя и на весь мир такое страшное несчастье?» И через некоторое время они бы, может быть, сказали: «Правы ли мы? Бедствие сделало мир совершенно другим. Можем ли мы надеяться снова построить такой мир, какой утратили Прежние Люди? Стоит ли пытаться делать это? Чего мы достигнем, если снова построим его точно таким же? Того, что он снова завершится повторным Бедствием?» Потому что совершенно ясно, парень, что как ни замечательны были Прежние Люди, они все-таки делали ошибки. Но никто не знает и, по всей видимости, не узнает, в чем они были мудры, а в чем ошибались.
Большая часть того, что он говорил, прошла мимо меня, но общий смысл я как будто уловил. Я сказал:
– Но, дядя, если мы не будем стараться походить на Прежних Людей и пытаться восстановить те вещи, которые были утрачены, что же мы будем делать?
– Мы могли бы попытаться быть самими собой и строить этот мир – мир, который есть, а не тот, который был и ушел.
– Я не совсем понимаю, – сказал я. – Вы имеете в виду, что не надо морочить себе голову Истинным Образом, Истинной Породой? Не обращать внимания на Отклонения?
– Не совсем так. – Он искоса поглядел на меня. – Ты слышал ересь от своей тети, что же, вот теперь еще немного ереси от твоего дяди. Как ты считаешь, что делает человека человеком?
Я начал было читать Определение. Он оборвал меня через пять слов.
– Не то! – сказал он. – Восковая кукла может обладать всеми этими признаками и все равно быть восковой куклой. Разве не так?
– Пожалуй, так…
– Значит, то, что делает человека человеком, находится у него внутри.
– Душа? – предположил я.
– Нет, – сказал он. – Души – это всего лишь жетоны для церквей, чтобы их собирали. Все по одной цене, как гвозди. Нет. То, что делает человека человеком, – это разум. Это не вещь, это качество. Разумы не все одинаковы. Есть получше, есть похуже, и чем они лучше, тем больше они значат. Видишь, к чему мы пришли?
– Нет, – сознался я.
– Дело вот в чем, Дэви. Я полагаю, церковники более или менее правы насчет большинства отклонений. Только не по тем причинам, о которых они говорят. Они правы, потому что большинство отклонений никчемно. Допустим, они позволят какому-то отклонению жить, как нам. Что будет в этом хорошего? Сделают ли дюжина рук и ног, или пара голов, или выдвигающиеся глаза, сделают ли они его более человеком? Дадут ли ему больше человеческих качеств? Не дадут. Человек получил свою физическую форму – они называют ее Истинным Образом – раньше, чем он вообще узнал, что он человек. Только то, что потом произошло у него внутри, очеловечило его. Он обнаружил, что обладает тем, чего не имеет больше никто, – разумом. Это поставило его на другой уровень. Как большинство животных, человек физически был достаточно приспособлен к жизни, но у него появилось новое качество – разум. Разум находился еще только в зачатке, и человек стал развивать его. Это было единственное, что он мог развивать с пользой. Это единственный путь, открытый человеку, – отыскивать и развивать новые свойства своего разума. – Дядя Аксель задумчиво умолк. – На моем втором корабле был доктор, который рассуждал так же. Чем дальше я думаю об этом, тем больше я склоняюсь к тому, что в этом есть смысл. Так вот я и думаю, вышло как-то так, что ты, Розалинда и другие получили новое свойство разума. Молить Бога о том, чтобы он отнял его, неправильно. Это все равно что просить его сделать тебя слепым или глухим. Я знаю, против чего ты бунтуешь, Дэви, но увиливать – это не выход из положения. Простого выхода здесь нет. Ты должен приспособиться, посмотреть правде в глаза и решить, раз с тобой дело обстоит именно так, какое наилучшее применение ты можешь найти этому качеству и при этом не подвергнуть себя опасности.
Конечно, в тот раз я не мог хорошо проследить за ходом его мыслей. Но что-то осталось в памяти, а остальное я восстановил потом из более поздних разговоров. С годами я стал понимать больше, особенно когда Майкла отправили в школу.
В тот вечер я рассказал остальным об Уолтере. Мы жалели его, но каким облегчением было для всех узнать, что с ним просто произошел несчастный случай. И еще одна забавная деталь, которую я обнаружил: он приходился мне каким-то дальним родственником, фамилия моей бабушки тоже была Брент.
После этой истории мы сочли необходимым узнать имена друг друга, чтобы не мучиться неизвестностью, если подобное повторится. Теперь нас было восемь. Под этим я подразумеваю, что было восемь человек, способных разговаривать мыслями-образами. Существовали еще другие, иногда они посылали слабые образы, но такие невнятные и примитивные, что их не приходилось брать в расчет. Они напоминали людей, которые не совсем слепы, но могут лишь отличать день от ночи. Исходившие от них мысли-образы, улавливаемые нами, были непроизвольны и слишком расплывчаты и неопределенны, чтобы в них разобраться.
Остальные шестеро были: Майкл, который жил милях в трех к северу, Сэлли и Кэтрин с двух соседствующих ферм еще мили на две подальше, то есть сразу за границей примыкающего к нам района, Марк милях в десяти на северо-запад и Анна и Рэчель, две сестры, жившие на большой ферме всего в полутора милях к западу от нас. Самой старшей была Анна, ей давно уже исполнилось тринадцать лет; Уолтер Брент был младше всех на полгода.
Это заочное знакомство явилось второй стадией нашего обретения уверенности в себе. Каким-то образом оно дало нам утешение, ощущение взаимной поддержки. Со временем я заметил, что надписи и предостережения о Мутантах уже не лезут со стен прямо на меня. Они как будто поблекли и слились с общим фоном. Воспоминания о тете Хэрриет и Софи не то чтобы стерлись, но по крайней мере не вспыхивали в моей голове так пугающе и так часто. К тому же вскоре у меня появилось много новых поводов для размышлений, и это помогло мне больше всего.
Я уже говорил, что обучение наше сводилось в основном к письму, элементарному счету и чтению нескольких простых книг, а так же Библии и «Покаяний», которые совсем не были ни простыми, ни легкими для понимания. Плохое подспорье в жизни. Родителей Майкла оно удовлетворить никак не могло, и они отправили его в школу в Кентак. Там он стал изучать предметы, которые нашим старушкам и не снились. Естественно, он захотел, чтобы мы все тоже об этом узнали. Сначала нам мешало непривычно большое расстояние, и мы воспринимали Майкла неясно. Вскоре, однако, после нескольких недель тренировки мы стали улавливать его мысли гораздо четче и лучше, так что он смог передавать нам почти все, чему его учили. Некоторые вещи, которые он не совсем понимал сам, становились даже яснее, когда мы обдумывали их все вместе, и таким образом мы тоже немножко ему помогали. Нас очень радовало то, что он почти всегда был первым в классе. Какое громадное удовлетворение приносило нам узнавание нового! Это помогало разобраться в целом ряде запутанных проблем. Я начал лучше понимать многое из того, о чем говорил дядя Аксель, но вместе с тем это впервые заставило нас почувствовать неотвратимость тех осложнений, от коих нам не суждено было никогда избавиться. Очень скоро нам стало трудно скрывать наши знания, которые, по мнению взрослых, нам иметь не полагалось. Нужно было иметь большую выдержку, чтобы промолчать при виде простейших ошибок, совершаемых другими, или терпеливо выслушивать глупые рассуждения, основанные на неправильных представлениях, или делать что-либо привычным способом, зная лучший…
Бывали, конечно, и очень неприятные, скользкие моменты: небрежное замечание, которое вызывало у кого-то удивление, нотка нетерпения по отношению к тем, кого следовало уважать, неожиданное предложение… но этих оплошностей мы делали мало, потому что ощущение опасности у всех нас было очень острым. Мы как-то ухитрялись (осторожностью, быстрой оговоркой, удачей) избежать прямых подозрений и почти целых шесть лет вести двойную жизнь таким образом, что опасность не усиливалась.
Так продолжалось до того дня, когда мы неожиданно обнаружили, что теперь нас не восемь, а девять.

9

Самое забавное, что девятой оказалась моя сестра Петра. Она выглядела такой нормальной… Нам никогда в голову не приходило ничего подобного. Никому из нас. Она была такой веселой крошкой, с младенчества такой хорошенькой, с прелестными золотыми кудряшками. До сих пор она стоит у меня перед глазами, малышка в ярком платьице. Она носится туда-сюда, крепко прижимая к себе жуткую косоглазую куклу, безумно ею любимую. И сама она была похожа на игрушку. Как все дети, она получила свою долю синяков и ушибов, вдоволь было слез, смеха, торжественной серьезности и трогательной доверчивости. Я очень любил ее. Все, даже отец, как будто сговорились ее избаловать, но, к счастью, безуспешно. Никогда, даже случайно, не забредала мне в голову мысль о каком-то ее отличии от окружающих, пока внезапно…
Была жатва. Мы вшестером работали на двенадцатиакровом поле, двигаясь друг за другом лесенкой. Я как раз решил передохнуть, отдал свой серп другому работнику и стал помогать складывать снопы, как вдруг меня ударило… Совершенно внезапно. Я никогда не испытывал ничего подобного. Только что я умиротворенно, неторопливо связывал и поднимал на скирду снопы, а в следующее мгновение меня как будто треснули по голове – изнутри. Наверное, я зашатался. А потом стало больно, какой-то требовательный зов зацепил, как крючком, мой мозг и настойчиво тянул. Не было никакого сомнения, особенно в эти первые ошеломляющие минуты, идти или не идти. Я повиновался, не рассуждая. Уронив сноп, который держал в руке, я бросился не разбирая дороги через все поле. Мимо мелькали изумленные лица, я продолжал бежать, не ведая почему, зная только, что это неотложно. Поперек поля, по тропинке, через забор, вниз по Восточному пастбищу, к реке…
Скатываясь по косогору, я видел на той стороне реки поле Энгуса Мортона. Его пересекала тропинка, ведущая к пешеходному мостику, а по тропинке мчалась, как ветер, Розалинда. Я продолжал бежать: вниз на берег, через мостик, вдоль реки, к глубоким прудам. Без малейшего колебания я пробежал ко второму пруду и с разбегу бросился в него. Вынырнул я совсем рядом с Петрой. Она упала в воду на самом глубоком месте около крутого берега и держалась за маленький кустик. Он уже совсем согнулся, и его корни должны были вот-вот вырваться из земли. В два гребка я подплыл к ней и ухватил под мышки. Насилие над моим мозгом стало слабеть, слабеть и совсем исчезло. Я подплыл с ней к более пологому берегу, где было легче выйти из воды. Когда я почувствовал дно и смог встать на ноги, то увидел выглядывающее из кустов потрясенное лицо Розалинды.
– Как это было? – спросила она дрожащим голосом, приложив руку ко лбу. – Кто смог сделать такое?
Я ответил.
– Петра? – повторила она недоверчиво.
Я вынес сестренку на берег и положил на траву. Она была в совершенном изнеможении, почти без сознания, но ничего более страшного с ней вроде бы не произошло.
Розалинда подошла и опустилась на траву около нее с другой стороны. Мы посмотрели на фигурку в мокром платье, на потемневшие спутавшиеся кудряшки, потом друг на друга.
– Я не знал, – сказал я. – Я понятия не имел, что она такая же, как мы.
Розалинда приложила руку к лицу, пальцы к вискам. Медленно покачав головой, она посмотрела на меня тревожными глазами и сказала:
– Не такая же. Вроде нас, но не такая же. Никто из нас не может так приказывать. Она сильнее нас.
В это время стали подбегать другие люди: те, кто последовал за мной с нашего поля и с той стороны реки, те, кто не мог понять, что заставило Розалинду вырваться из дома так, будто он загорелся. Я поднял на руки Петру, чтобы нести ее домой. Один из жнецов озадаченно посмотрел на меня:
– Но как ты узнал? Я ничего не слышал.
Розалинда повернулась к нему с недоверчиво удивленным видом:
– Да что вы? Не слышать, как она орала? Я думаю, кто не оглох, слышал ее на полпути к Кентаку.
Человек недоуменно покачал головой, но тот факт, что мы оба, каждый в отдельности, услышали крик, оказался достаточным, чтобы сбить с толку.
Я ничего не сказал. Я был занят, отбиваясь от взволнованных вопросов наших, умоляя их подождать, пока я и Розалинда останемся одни и сможем уделить им внимание, не вызывая подозрений.

Этой ночью, впервые за много лет, я снова увидел когда-то привычный сон. Только на этот раз, когда заблестел нож в высоко занесенной руке моего отца, Отклонение, бившееся от страха в его левой руке, было не теленком и не Софи, а Петрой. Я проснулся в холодном поту от ужаса. На следующий день я попытался послать Петре мысли-образы. Мне казалось, что самое важное для нее – это узнать как можно раньше, что она не должна себя выдать. Я очень старался, но не мог войти с ней в контакт. Остальные тоже по очереди пытались, но никакого ответа не получили. Я раздумывал, не предупредить ли ее просто словами, но Розалинда была против этого.
– Очевидно, страх вызвал у нее такую реакцию. Если она сейчас не знает об этом, то, наверное, вообще не подозревает, как это произошло. Может получиться, что ты только усилишь опасность ненужными разговорами с ней об этом. Вспомни, ей ведь только шесть лет. Я считаю опасным и несправедливым взваливать на нее груз знания раньше, чем это станет необходимым.
Все согласились с мнением Розалинды. Мы все знали, как трудно следить за каждым своим словом, даже если иметь к этому многолетнюю привычку.
Мы решили отложить объяснение с Петрой до того момента, когда это сделается необходимым или когда она станет достаточно большой, чтобы понять наши предостережения. А до той поры мы будем время от времени пробовать, можем ли мы установить с ней контакт, и если нет, то оставим все как есть.
Мы не видели тогда никаких причин для изменения существующего положения вещей, да, пожалуй, и никакого другого выхода: если нас обнаружат, нам придет конец.
В последние несколько лет мы вместе узнавали об окружающих нас людях, о том, как они ко всему относятся. То, что пять-шесть лет назад казалось лишь опасной игрой, стало выглядеть мрачно, когда мы научились больше понимать. Существо дела не изменилось. По-прежнему мы считали, что нам необходимо скрывать свою истинную суть, если хотим уцелеть, то есть мы должны ходить, говорить, жить неотличимо от других людей. Мы обладали даром, чувством, которое, как горько жаловался Майкл, должно было бы быть благословением, а стало почти проклятием. Самый тупой, но нормальный человек оказывался счастливее нас, потому что ощущал свою принадлежность обществу. А у нас это чувство сопричастности отсутствовало, мы лишились всего твердого, положительного и были приговорены к существованию через отрицание: не открывать себя, не говорить, когда могли бы, не пользоваться тем, что знали, не обнаруживаться. Мы были обречены на жизнь в постоянном обмане, сокрытии и лжи. Перспектива этих постоянных ухищрений, которые будут сопровождать нас всю дальнейшую жизнь, злила Майкла больше остальных. В воображении он видел дальше нас, он ясно представлял себе все будущие ограничения, напрасные ожидания, но, как и все мы, никакого решения предложить не мог. Что касается меня, то мне вполне хватало ясного понимания того, что отказ от некоторых вещей – это способ выжить. Я только-только начинал сознавать пустоту в нашей жизни, вызванную отсутствием хоть какого-нибудь благого просвета. Единственное, что я приобретал, взрослея, это все обострявшееся сознание опасности. Особенно сильно я почувствовал это летним днем за год до того, как мы узнали о Петре.
Сезон был плохой. Мы потеряли три поля, и Энгус Мортон столько же. А всего в округе было сожжено 35 посевных участков. Весенний приплод домашних животных, особенно скота, дал самый высокий процент Отклонений за последние двадцать лет. Так было не только у нас, но и у всех в округе. По ночам из леса появлялось больше, чем раньше, диких кошек. Каждую неделю кого-то вызывали в суд за попытку сокрытия Отклонений в посевах или за необъявленный забой Отклонений скота и употребление их в пищу. В довершение всего было не менее трех общих для всего округа тревог из-за больших набегов Людей Зарослей. Получилось так, что как раз после третьего из них я наткнулся на старого Джекоба. Он перебрасывал на дворе навоз и тихо ругался себе под нос.
– Что случилось? – спросил я, останавливаясь около него. Он воткнул вилы в навоз и оперся на них. Сколько я себя помню, он всегда был «стариком, перекидывающим навоз». Я себе даже не представлял, что он мог заниматься чем-нибудь другим. Он повернул ко мне свое морщинистое лицо, почти скрытое седыми волосами и баками, из-за которых он всегда казался мне похожим на Илью-пророка.
– Бобы, – сказал он. – Мои проклятые бобы оказались неправильными. Сначала картошка, потом помидоры, потом салат, а теперь бобы. Не бывало еще такого года. С другими овощами случалось всякое, но кто и когда слышал об Отклонениях у бобов?
– Вы уверены? – спросил я.
– Уверен ли? Конечно, уверен. Думаешь, я в моем возрасте не знаю, как должны выглядеть бобы?
Его глаза сверкали на меня из-под кустистой седины.
– Действительно, плохой год, – согласился я.
– Плохой? Это разорение. Недели работ пошли прахом. Свиньи, овцы и коровы сожрали уйму хорошей еды только для того, чтобы наплодить мерзости. Люди уезжают, приезжают, так что человеку надо возиться с их делами, а не заниматься своей работой. На моем собственном клочке сада Отклонений как в аду. Плохо! Ты прав. И ручаюсь – будет хуже. – Он затряс головой. – Да, да, будет хуже, – повторил он с мрачным удовлетворением.
– Почему? – осведомился я.
– Это наказание Божье, – объяснил он. – И они заслужили его. Ни морали, ни принципов. Погляди на молодого Теда Норбета: слегка оштрафован за то, что спрятал выводок и успел съесть восемь из десяти прежде, чем его схватили за руку. Если б это мог узнать его отец, он бы поднялся из гроба. Да если бы он сделал что-нибудь подобное, хотя учти, он бы никогда до такого не дошел, но если бы сделал, знаешь, что бы он заработал?
Я отрицательно покачал головой.
– Он бы подвергся публичному посрамлению в воскресенье, неделе покаяния и штрафу в одну десятую всего имущества. – Старик говорил с вызовом. – Поэтому тогда и не находилось людей, которые творили такое. А теперь? Да что им небольшой штраф? – Он с отвращением сплюнул в навозную кучу. – Всюду одно и то же. Неряшество, распущенность, переливание из пустого в порожнее. Теперь это повсюду. Но Бог не даст над собой смеяться. Они снова навлекут на нас Бедствие. Этот сезон – только начало. Я рад, что я старик и не увижу конца. Но он грядет, помяни мое слово.
Эти правительственные ограничения, придуманные кучкой сопливых, трусливых, слабоумных болтунов из Риго! В них вся беда. Куча жалких политиканов и попов, которые должны бы, кажется, знать побольше остальных. Люди, которые никогда не жили в нестабильной местности и ничего в этом не понимают. Они, наверное, и Мутанта-то ни разу в жизни не видели, а сидят там у себя и год за годом урезают законы Божьи, считая, что все знают лучше нас. Неудивительно, что случаются такие сезоны, которые посылаются нам в предостережение. Но разве они поймут предостережение? Прислушаются к нему? – Он снова сплюнул. – Интересно, как, по их мнению, юго-запад сделался безопасным и пригодным для Божьих людей? Как, по их мнению, были уничтожены Мутанты и установлены стандарты Чистоты? Не штрафиками, которые можно платить хоть каждую неделю и не замечать. А уважением к закону и таким наказанием для тех, кто его нарушил, чтобы они чувствовали, что наказаны.
Когда мой отец был молодым, женщину, родившую ребенка, не соответствующего Образу, бичевали. А если она родила троих не по Образу, то у нее самой отбирали свидетельство, изгоняли или продавали. Вот они и заботились о своей чистоте и не забывали о молитвах. Отец мой считал, что именно потому и хлопот тогда было меньше с Мутантами, а когда они появлялись, их сжигали, как и другие отклонения.
– Сжигали! – воскликнул я.
Он посмотрел на меня и резко спросил:
– Разве не так очищаются от Отклонений?
– Да, – согласился я, – но это касается посевов, скота, а…
– А эти другие еще хуже, – отрезал он. – Это насмешка Дьявола над Истинным Образом. Конечно, их надо сжигать, как это делалось раньше. А что произошло? Эти слюнтяи из Риго, которые никогда не имели с ними дела, объявили: «Хотя они не люди, они смотрятся почти как люди, поэтому уничтожение выглядит как убийство или казнь, а это беспокоит некоторых». И поэтому, раз у каких-то слабаков не хватает решительности и веры, установлены новые законы о человекоподобных Отклонениях: от них нельзя очищаться, им надо позволить жить и умереть естественной смертью. Их надо пугнуть и оттеснить в Заросли или, если это дети, их надо там бросить и предоставить случаю. Это они считают более милосердным.
Хорошо хоть у Правительства хватает здравого смысла понимать, что они не должны иметь потомства, и принимать меры против этого. А что получается? Увеличивается количество набегов, вторжения охватывают все большие территории, а мы теряем время и деньги, сдерживая их. Все теряется из-за слюнтяйского подхода к главной проблеме. Какой толк в том, чтобы сказать «Да будет проклят Мутант» и при этом обращаться с ним как со сводным братом?
– Но ведь Мутант не виноват в том, что… – начал я.
– Не виноват, – ехидно засмеялся старик, – тигр тоже не виноват, что он тигр. Но ты убиваешь его. Ты не можешь позволить ему разгуливать на свободе у себя под боком. В «Покаяниях» говорится: «Огнем держи в чистоте породу Господню», но теперь, видите ли, Правительству это не подходит.
Подайте мне доброе старое время, когда человеку позволялось выполнять свой долг и содержать свое жилище в чистоте. А сейчас мы прямиком идем за новой порцией Бедствия. – Он продолжал бормотать, похожий на древнего злобного предсказателя несчастий. – Взять хотя бы все эти сокрытия. Они снова попытаются так делать, потому что не наказаны как следует. Женщины, родившие Богохульства, отправляются в церковь и говорят, что сожалеют и постараются больше этого не повторить; Энгус Мортон со своими конями-гигантами, «официально одобренным» издевательством над Законами о Чистоте… А проклятый инспектор думает только о том, чтобы удержаться на своем месте и не задеть кого-нибудь в Риго. Чего же людям удивляться, что наступают такие проклятые сезоны… – Он продолжал брюзжать и с отвращением плеваться, злобный старый фанатик…
Позже я спросил дядю Акселя, неужели есть люди, которые думают так же, как Джекоб. Он почесал подбородок и задумался:
– Многие из стариков. Они до сих пор считают себя лично ответственными за все. Как было до введения должности инспектора. Некоторые нестарые еще люди тоже так думают, но большинство из них хотят оставить все как есть. Они не так жестко придерживаются формы, как их отцы, и считают, что не важно, каким образом вести дела, лишь бы Мутанты не давали потомства и все шло своим путем. Но если несколько сезонов подряд будут нестабильными, как в этом году, не знаю, останутся ли они такими же спокойными.
– Почему в некоторые годы внезапно увеличивается процент Отклонений? – спросил я.
Он покачал головой:
– Не знаю. Говорят, это как-то связано с погодой. Начнется плохая погода, задуют ветры с юго-запада, и поднимается процент Отклонений, но не в тот же сезон, а на следующий. Говорят, что-то приносится ветром с Дурных Земель. Никто не знает что именно, но это похоже на правду. Старики считают, что это предостережение, напоминание о Бедствии, посылаемое нам, чтобы мы не сворачивали с правильного пути, и разглагольствуют об этом без передыху. Следующий год тоже будет плохим. Люди начнут больше прислушиваться к ним и будут пристальней высматривать козлов отпущения.
Напоследок он окинул меня долгим и задумчивым взглядом. Я понял намек и передал его остальным. Действительно, следующий сезон был почти таким же бедственным, как и предыдущий, и в самом деле у людей появилось стремление искать виноватых. Общественное мнение стало более нетерпимым к случаям сокрытия Отклонений, а это, в свою очередь, еще больше усиливало беспокойство, которое мы ощущали из-за того, что в нашу жизнь вошла Петра. После случая на реке мы, наверное, с неделю с особым вниманием прислушивались ко всем разговорам, опасаясь недобрых намеков на произошедшее, но никто ни о чем таком не говорил. Очевидно, все поверили, что я и Розалинда, с противоположных сторон, услышали крики Петры о помощи, естественно, очень слабые из-за большого расстояния. Мы вздохнули с облегчением, но ненадолго. Прошел всего лишь месяц, и у нас появился новый повод для тревоги: Анна объявила, что собирается замуж…

10

О своих намерениях Анна сообщила нам с каким-то вызовом. Сначала мы даже не приняли ее слова всерьез. Нам не верилось, не хотелось верить, что это не шутка. Во-первых, женихом был Алан Эрвин, тот самый Алан, с которым я когда-то дрался на берегу ручья, который донес на Софи. Родители Анны владели богатой, доходной фермой, лишь немногим уступавшей Вэкнаку, а Алан родился в семье кузнеца и сам собирался стать кузнецом. Ему это очень подходило: парень он был высокий и здоровый, но, кроме этого, ничем другим не отличался. Несомненно, родителям хотелось для Анны жениха получше, поэтому мы не думали, что из этой затеи что-нибудь выйдет.
Мы ошиблись. Каким-то образом ей удалось примирить с этой мыслью родителей, и состоялась официальная помолвка. Тогда мы встревожились не на шутку. Мы были вынуждены продумать возможные последствия, и то, что нам представилось, несмотря на всю нашу неискушенность, внушало тревогу. Майкл первым начал обсуждать с Анной наши опасения:
– Анна, этого делать нельзя. Ты этим сама себя погубишь. Это все равно что привязать себя к калеке. Подумай, Анна. Подумай хорошенько, что из этого выйдет.
Она сердито набросилась на него:
– Я не дура. Конечно, я все обдумала. Я думала больше, чем вам кажется. Я женщина, я имею право выйти замуж и иметь детей. Но вас только трое, а женщин пять. Не хочешь ли ты сказать, что две из нас вообще не должны выходить замуж? Не иметь своей жизни, своего дома? Если не так, то две из нас должны выйти замуж за нормальных. Я люблю Алана и намерена выйти за него. Вы должны быть мне благодарны: это ведь упростит жизнь остальным.
– Ты не права, – пытался спорить Майкл, – мы наверняка не единственные на свете. Где-нибудь за пределами наших возможностей связи должны быть еще такие же. Если мы немного подождем…
– Почему я должна ждать? Так может длиться всю жизнь. У меня есть Алан, а вы хотите, чтобы я потеряла годы, ожидая кого-то, кто, может быть, никогда не придет и кого, может быть, когда он появится, я возненавижу. Вы хотите, чтоб я отказалась от Алана и рисковала потерять все. А я не собираюсь делать этого. Я не просила судьбу, чтобы я стала такой, как мы, но я имею право получить от жизни то же, что и все. Да, это будет нелегко, но почему ты считаешь, что мне легче будет жить одной год за годом? Нам всем будет непросто, но никому не станет лучше, если две из нас навсегда откажутся от любви и семейной привязанности. Три из нас могут выйти замуж за вас троих. Что будет с двумя оставшимися? С теми двумя, которые останутся ни при чем? Они окажутся ни там, ни тут! Ты считаешь, что они должны лишиться всего? Это ты, Майкл, не все обдумал, и все вы. Я-то знаю, что собираюсь делать, а вы все не знаете, потому что никто из вас не влюблен, кроме Дэвида и Розалинды, и поэтому ни перед кем из вас такой вопрос не стоит.
В какой-то мере так оно и было. Но если мы и не обдумывали всего заранее, то хорошо помнили о проблемах насущных, а главной из них была необходимость постоянно притворяться, вести в своей собственной семье какое-то убийственное полусуществование. Больше всего мы мечтали о том, что когда-нибудь скинем с себя это бремя. Хотя мы не очень представляли себе, как этого достичь, одно мы понимали ясно: брак с «нормальным» в самое короткое время сделается невыносимым. Конечно, теперь дома нам всем приходилось несладко, но быть обреченным и дальше жить в тесной близости с человеком, не понимающим мысли-образы, казалось просто невозможным. Прежде всего любому из нас ближе все остальные из нашей компании, а не «нормальный человек», собственный муж или жена. С этими последними находилось бы меньше общего, это был бы фальшивый брак, в котором двое разделены пропастью более широкой, чем, скажем, языковая преграда, разделены чем-то, навсегда скрытым от одного из них. Это стало бы несчастьем: постоянное недоверие, неуверенность и, наконец, необходимость до конца жизни быть настороже, бояться промашки, а мы хорошо знали, что случайные оплошности просто неизбежны.
В сравнении с теми, кого знаешь по мыслям-образам, другие люди кажутся тупыми, какими-то недоумками. Я думаю, «нормальным» людям, неспособным разделить с нами образы-мысли, просто невозможно понять, до какой степени мы были частью друг друга. Как им представить себе, что значит «думать вместе», когда два разума могут сделать то, что не может один? Нам не надо барахтаться в поисках нужных слов, нам очень трудно притвориться или подменить мысль, даже если хочется, и в то же время для нас практически невозможно «не так понять» друг друга. Что хорошего может выйти из союза одного из нас с полунемым «нормальным», который в лучшем случае способен лишь счастливо угадать твои мысли и чувства? Ничего, кроме тягучей безрадостной неудовлетворенности и роковой ошибки – чуть раньше или чуть позже – или, того хуже, постепенного накопления незначительных оплошностей, медленно рождающих подозрение…
Все это Анна знала не хуже нас, но решила сделать вид, что проблемы не существует. Чтобы показать свой полный разрыв с нами, она прежде всего перестала откликаться на вызовы. Однако было непонятно, отключила ли она свой ум или слушает, но не участвует в разговоре. Мы полагали, что первое более в ее характере, но поскольку полной уверенности у нас не было, мы никак не могли решить, какую позицию нам следует занять в этом вопросе и надо ли вообще ее занимать. Наверное, нам все равно не удалось бы что-либо изменить. Я лично ничего придумать не мог. Розалинда тоже.
К тому времени Розалинда превратилась в высокую стройную девушку. Она стала так красива, что на нее все обращали внимание. Ее осанка, движения были удивительно чарующими, так что нескольких парней, попавших под ее обаяние, буквально притягивало к ней. Розалинда вела себя с ними вежливо, и только, а так как в характере ее хватало уверенности и решительности, чтобы не быть нежно беспомощной, то, по-видимому, это их отпугнуло, и вскоре все они переключились на других девушек. Она настолько упорно не желала вступать с ними ни в какие близкие отношения, что, наверное, именно поэтому более всех нас была возмущена намерениями Анны.
Для безопасности мы с Розалиндой старались встречаться редко и тайно. По-моему, никто, кроме наших, и не подозревал, что между нами что-то есть. Свидания украдкой не приносили радости, и мы горестно гадали, когда же наступит день, когда нам не надо будет скрываться. Непонятным образом история с Анной сделала нас еще несчастней. Брак с «нормальным», даже самым добрым и хорошим человеком для нас был просто немыслим.
Единственным посторонним человеком, с которым я мог посоветоваться, был дядя Аксель. Как и все окружающие, он знал о предстоящей свадьбе, но для него оказалось новостью, что Анна одна из нас, и встретил он эту весть очень мрачно. Подумав, он покачал головой:
– Нет, Дэви! Ничего из этого не выйдет. Ты прав. Я уже лет пять или шесть знал, что хорошего не будет, но надеялся, что, может, как-то обойдется. Я так понимаю, что вы зашли в тупик, иначе бы ты ко мне не обратился.
Я кивнул.
– Она нас не слушает. А теперь и того хуже: она перестала отвечать нам. Говорит, что все кончено, что она никогда не хотела отличаться от нормальных, а сейчас тем более постарается быть как все. Насколько сможет. В первый раз мы поссорились по-настоящему. В конце концов она объявила, что ненавидит всех нас и ей невыносима одна только мысль о таких, как мы. Во всяком случае, она попыталась убедить нас, что думает именно так, а на самом деле она просто очень хочет заполучить Алана и решила не допустить, чтобы ей помешали. Я… я раньше не подозревал, что можно так хотеть кого-то. Она беспощадно слепа и глуха ко всем доводам, и ей все равно, к чему это приведет. Не знаю, что нам делать.
– А ты не думаешь, что ей удастся заставить себя жить как нормальный человек? Совсем исключить другую сторону? Очень это трудно? – спросил дядя Аксель.
– Конечно, мы думали об этом, – ответил я. – Она может отказаться отвечать на вопросы. Она делает это сейчас, как человек, решивший не разговаривать. Но надолго ли… Это все равно что дать обет молчания до конца жизни… Я имею в виду, что она не может просто забыть  и стать «нормальной». Мы считаем, что это просто невозможно. Майкл сказал ей, что это все равно как если бы женщина, выходящая за однорукого, притворялась, что у нее тоже одна рука. Из этого толку не будет. И потом это просто нельзя выдержать.
Дядя Аксель помолчал, как бы мысленно взвешивая сказанное, и спросил:
– Вы уверены, что она настолько сходит с ума по Алану? Я хочу сказать, ее никак нельзя уговорить? Разубедить?
– Она сама на себя не похожа. Она вообще больше не думает, как раньше. Перед тем как она перестала отвечать, ее мысли-образы были совсем странными.
Дядя Аксель снова покачал головой:
– Женщинам нравится считать, что у них любовь, когда они просто хотят замуж. Они думают, что это их как-то оправдывает, помогает сохранить уважение к себе. В этом нет ничего плохого. Большинству из них в дальнейшем понадобятся все иллюзии, какие только возможны, чтобы как-то продержаться. Но если женщина вправду любит, то это нечто совсем иное. Она живет в мире, где все обычные представления недействительны. Она как в шорах, видит только свою цель, и во всем остальном полагаться на нее нельзя. Ради своей любви она пожертвует всем, собой в том числе. Для нее все ее поступки совершенно логичны, а со стороны она кажется не вполне нормальной. Для общества это просто опасно. А когда к этому примешивается чувство вины да еще желание как-то ее искупить, это, безусловно, угрожает тем, кто… – Он оборвал себя и глубоко задумался, потом добавил: – Все это СЛИШКОМ опасно. Раскаяние… самоотрицание… желание принести себя в жертву… стремление к очищению… все это захлестывает ее. Ощущение тяжкого груза, жажда помощи, желание разделить это бремя с кем-то… Я боюсь, Дэви, что раньше или позже…
Я был с ним согласен и только в отчаянии повторял:
– Но что мы можем поделать?
Он посмотрел на меня тяжелым испытующим взглядом:
– Как далеко можете вы зайти в самозащите? Один из вас вступил на путь, который угрожает жизни всех восьмерых. Возможно, она этого не осознает, но от этого дело не становится менее серьезным. Даже если она не собирается предавать вас, она все-таки намеренно рискует вами ради достижения своих целей. Ведь достаточно ей заговорить во сне, и все… Имеет ли она моральное право создавать постоянную угрозу жизни семи человек только потому, что хочет жить с этим мужчиной?
Я заколебался:
– Ну, если так рассуждать…
– Да, я рассуждаю именно так. Имеет она на это право?
– Мы приложили все силы, чтобы отговорить ее, – произнес я, понимая, что уклоняюсь от ответа.
– И потерпели крах. Что же теперь? Вы что, собираетесь сидеть сложа руки и ждать минуты, когда она проговорится и выдаст вас?
Все, что я мог на это сказать: «Не знаю!»
– Послушай, – продолжал дядя Аксель. – Я был когда-то знаком с человеком, который побывал в кораблекрушении. Корабль сгорел, а он и еще несколько человек спаслись на шлюпке. Они запасли немного еды, но воды почти не было. Один из них напился морской воды и сошел с ума. Он пытался потопить шлюпку, чтобы все утонули вместе. Он угрожал им всем, и они в конце концов были вынуждены бросить его за борт, после чего им как раз хватило еды и воды, чтобы достичь берега. Если бы они этого не сделали, он все равно бы погиб, и они вместе с ним.
Я решительно затряс головой:
– Нет. Мы не можем так поступить.
Он продолжал, пристально глядя на меня:
– Наш мир не очень уютное местечко. Для всех. А особенно для тех, кто чем-то отличается от других. Что ж, может, вы не тот вид, который способен выжить в борьбе за существование.
– Дело не в том, – объяснил я ему. – Если бы речь шла об Алане, если бы это помогло – выбросить его за борт, мы бы не колебались. Но ведь вы говорите об Анне, а этого мы не можем. Не потому, что она женщина, а потому, что она одна из нас. Мы не можем этого сделать. Мы слишком близки друг другу. Она и остальные ближе мне, чем родные мои сестры. Это трудно объяснить. – Я замолк, пытаясь найти слова, которые передали бы ему, что значим мы друг для друга. Но все, что я смог сказать, было невыразительное: – Это будет не только убийство, дядя Аксель. Будет гораздо хуже: как будто мы отрезаем часть от себя… Мы не можем сделать этого.
– Но тогда меч будет висеть у вас над головой.
– Знаю, – грустно промолвил я. – Но то, что вы советуете, для нас неосуществимо. Самим вонзить меч в себя будет хуже.

Я не смог даже обсудить его предложение с остальными, так как боялся, что Анна поймает наши мысли. Но и без этого я знал, что дядя Аксель предложил единственно разумное решение, и знал, что, раз мы не можем последовать его совету, ничего не поделаешь. Анна не передавала нам никаких мыслей. Мы не могли уловить даже тени ее присутствия и не знали, как удостовериться, хватало ли ей силы воли не слушать нас.
От Рэчель, ее сестры, мы узнали, что она откликается только на слова, произносимые вслух, и изо всех сил старается доказать себе свою «нормальность» во всех отношениях. Однако мы все равно остерегались обмениваться мыслями с прежней свободой.
В последующие недели Анна держалась так же, и мы почти поверили, что ей удалось сгладить различия и стать Нормой. День ее свадьбы прошел спокойно. Потом они с Аланом переехали в собственный дом, который выделил им отец Анны на краю своей земли. Поговаривали, конечно, что она вышла замуж за неровню, человека ниже себя, но вообще особого внимания этот брак не привлек.
Несколько месяцев после этого мы о ней почти ничего не слышали. Сестру свою в гости она не приглашала, как будто хотела обрезать последнюю нить, связывающую ее с нами. Мы могли только надеяться, что ей все удалось, что она счастлива и что боялись мы зря.
А мы с Розалиндой после этой истории начали всерьез задумываться о собственных трудностях. Сколько мы себя помнили, мы знали, что поженимся. Казалось, это предписано нам свыше. Законы природы и наши желания совпадали настолько отчетливо, что складывалось впечатление, будто мы всегда знали о том, что созданы друг для друга. Мы жили этой надеждой, даже когда еще не сознавали ее сами. Я считал любое другое будущее немыслимым: ведь когда двое вырастают в таком тесном взаимопонимании, как мы, когда их связывает, притягивает друг к другу сознание окружающей враждебности, они начинают чувствовать свою обоюдную необходимость раньше, чем понимают, что это любовь. А когда они наконец осознают, что любят друг друга, то внезапно обнаруживают, что есть сферы, в которых они ничем не отличаются от нормы… И перед ними стоят те же препятствия, что и перед нормальными людьми…
Вражда между нашими семьями, впервые проявившаяся открыто в связи с конями-гигантами, к нынешнему времени превратилась в давнюю, многолетнюю, всем известную историю. Мой отец и дядя Энгус, отец Розалинды, вели настоящую партизанскую войну. Чтобы счет был равным, они зорко следили за хозяйством друг друга, выискивая Нарушения и Отклонения. Все вокруг знали, что они платили тем, кто извещал их о каких-то неправильностях на соседской территории.
Твердо решив добиться большей чистоты, чем Энгус, отец шел на значительные личные жертвы. Например, он очень любил помидоры, но прекратил их выращивать из-за того, что семейство пасленовых очень склонно к мутациям. Теперь и помидоры, и картошку мы покупали. Точно так же он отказался от посевов целого ряда других культур, слишком ненадежных, хотя это было и неудобно и обходилось дорого. В результате на обеих фермах установился очень высокий уровень чистоты и стабильности, но добрососедских отношений это не наладило. Мы с отчетливой ясностью понимали, что и та, и другая сторона будет категорически против нашего союза.
С годами положение становилось все сложнее: уже мать Розалинды пыталась найти ей жениха, и я видел, как и моя мать присматривается к девушкам, пока, правда, безуспешно.
До сих пор никто из них не догадывался, что между нами что-то есть. Отношения между Стрормами и Мортонами были неприязненными, а единственным местом, где встречались оба семейства, оказывалась церковь. Виделись мы с Розалиндой редко, не забывая при этом об осторожности.
Мы находились в тупике, и казалось, никогда не выберемся из этой ловушки, если только каким-то образом не обострим ситуацию. Существовал только один путь, и мы воспользовались бы им, если бы точно знали, что гнев Энгуса Мортона приведет к свадьбе под дулом ружья. Но уверенности, что все кончится так благополучно, у нас не было. Он настолько не выносил всех Стрормов, что вероятнее всего использовал бы ружье для других целей. Кроме того, мы не сомневались, что даже если бы честь Розалинды была таким образом восстановлена, обе семьи все равно после этого отказались бы от нас. Много раз обсуждали мы наше положение, искали какое-нибудь мирное решение, но и через шесть месяцев после замужества Анны ничего не надумали.
Что до остальных, то через полгода их беспокойство притупилось. Нельзя сказать, что мы совсем успокоились: с тех пор как мы осознали, кто мы такие, тревога не покидала нас ни на миг. Но мы привыкли жить в постоянной опасности, и когда миновал пик кризиса в случае с Анной, то смирились и с этой возросшей угрозой.
И вдруг в один из воскресных вечеров, в сумерках, Алана нашли мертвым. Он лежал в поле на тропинке, ведущей к его дому, и в горле у него торчала стрела.

Мы узнали эту новость от Рэчель и с тревогой слушали, как она пытается установить контакт с сестрой. Она концентрировала мысль изо всех сил, на какие только была способна, но все зря. Ум Анны был закрыт для нас так же крепко, как все последние восемь месяцев. Даже в таком горе она ничем не делилась с нами.
– Я пойду к ней, – объявила Рэчель. – Ее нельзя оставлять одну.
Мы ждали больше часа, потом Рэчель связалась с нами, очень взволнованная.
– Она не захотела меня видеть. Не пустила в дом. Соседку пустила, а меня нет. Она кричала, чтобы я убиралась вон.
– Должно быть, она думает, что это сделал кто-то из нас, – предположил Майкл. – Кто-нибудь из вас имеет к этому отношение? Или знает что-нибудь об этом?
Один за другим все категорически отрицали какое бы то ни было участие.
– Мы должны разубедить ее. Нельзя, чтобы она считала нас виновными, – решил Майкл. – Давайте попробуем вызвать ее.
Мы попытались связаться с ней, но никакого ответа не последовало.
– Плохо, – сказал Майкл. – Рэчель, ты должна как-нибудь передать ей записку. Напиши очень осторожно. Так, чтобы она поняла, что мы не имеем никакого отношения к смерти Алана, но чтобы никто другой не мог догадаться, о чем идет речь.
– Ладно. Я попробую, – неуверенно согласилась Рэчель.
Только через час мы услышали:
– Не вышло. Я передала записку через ту женщину, которая была у нее. Она вернулась и сказала, что Анна разорвала ее не читая. Сейчас у нее мать, пытается уговорить ее пожить у нас дома.
Ответ Майкла последовал не сразу и прозвучал неутешительно:
– Нам лучше приготовиться. Мы все должны быть готовы к бегству, если понадобится, но старайтесь не привлечь внимания. Рэчель, попробуй выяснить все что можно и сразу же дай нам знать, если что-то произойдет.
Я не знал, что лучше предпринять. Петра была уже в постели, и незаметно разбудить ее я не мог. Да и не было у меня уверенности, что это необходимо: даже Анна не могла заподозрить ее в убийстве Алана. Ее только условно можно было считать одной из нас, поэтому я не стал ничего делать, только продумал в общих чертах план бегства, надеясь, что меня предупредят заранее и что я успею спасти нас обоих.
Все в доме давно улеглись спать, когда Рэчель снова связалась с нами.
– Мы с мамой идем домой. Анна всех выгнала. Она осталась там одна. Мама хотела побыть с ней, но Анна буквально вне себя. Она заставила всех уйти. Настаивать мы боялись, чтоб ей не стало хуже. Она объявила матери, что знает, кто виноват в смерти Алана, но не скажет.
– Ты думаешь, она имеет в виду нас? В конце концов, вполне возможно, что у Алана был какой-то смертельный враг, о котором нам ничего не известно, – предположил Майкл.
Однако Рэчель, скептически настроенная, ответила ему:
– Если бы это было так, она пустила бы меня в дом. Она бы не кричала мне «убирайся вон». Я пойду к ней рано утром. Может быть, она передумает.
Пока мы могли довольствоваться только этим. По крайней мере в запасе у нас имелось несколько часов отдыха.
Позже Рэчель рассказала нам о том, что произошло на следующее утро. Она встала с рассветом и направилась через поля к дому Анны. Подойдя ближе, она подметила: ей не хотелось бы вновь, как накануне, услышать истерический отказ впустить. Но стоять и смотреть на дом было бессмысленно, и, собравшись с духом, она подняла молоток и ударила. Стук эхом откликнулся в доме. Она подождала, но ответа не последовало. Она постучала более решительно, и снова никто не ответил.
Рэчель встревожилась. Она забарабанила в дверь изо всех сил, а затем прислушалась. Потом, с самым дурным предчувствием, отошла от двери и направилась к соседке, которая была с Анной накануне. Поленом они вдвоем вышибли окно и залезли внутрь. Анну они нашли наверху в спальне. Тело ее на веревке свисало с балки.
Вдвоем они сняли ее и положили на кровать. Соседка накрыла тело простыней. Помощь опоздала на несколько часов.
Рэчель казалось, что все это сон. Она двигалась как в тумане. Соседка взяла ее за руку и повела к двери. У выхода соседка заметила на столе сложенный лист бумаги и подняла его.
– Это, наверное, тебе или родителям, – сказала она, вкладывая бумагу в руку Рэчель.
Рэчель тупо прочитала надпись.
– Но это не… – начала она машинально и тут же оборвала фразу, сделав вид, будто рассматривает записку внимательнее, так как поняла, что ее спутница не умеет читать. – Да, вижу, я им отдам, – и, сказав это, спрятала за корсаж записку, адресованную не ей и не родителям, а инспектору. Муж соседки отвез ее домой. Осторожно сообщила она о случившемся родителям. Только потом, оставшись одна в комнате, той самой, которую до замужества Анны делила с ней, она прочла письмо.
Анна выдавала нас всех, включая Рэчель и Петру. Она обвиняла нас в организации убийства Алана и кого-то одного из нас, не называя кого именно, в осуществлении этого преступления.
Рэчель дважды прочла письмо и затем тщательно сожгла.

Через день-два напряжение, владевшее нами, спало. Самоубийство Анны было трагедией, но никто не видел в нем ничего загадочного. Молодая женщина, беременная первым ребенком, потеряла рассудок, потрясенная убийством мужа. Исход горестный, но понятный.
Необъясненной оставалась смерть Алана. Для нас она была такой же тайной, как для всех. Расследование выявило нескольких человек, питавших к нему неприязнь, но ни у кого из них не находилось серьезных причин для убийства. Кроме того, все подозреваемые были на людях в тот момент, когда убили Алана.
Старый Уильям Тэй признал стрелу своего изготовления, но в нашей округе многие приобретали этот товар у него. Это была не какая-то особенная стрела, какие используют в состязаниях, а обычная охотничья, такая же, как дюжины других, валявшихся в каждом доме.
Конечно, пересудов и сплетен ходило очень много. Кто-то распустил слух, что Анна не так уж строго хранила верность мужу, что последние несколько недель она как будто боялась его. К большому огорчению ее родителей, за этим последовала молва о том, что она сама его застрелила, а потом покончила с собой не то из раскаяния, не то из страха, что все обнаружится. Однако поскольку никакого серьезного основания для такого утверждения не было, спустя какое-то время этот слух тоже затих. А через несколько недель сплетники нашли новые темы для разговоров. Тайну сочли неразрешимой, высказывалась даже мысль, что это вообще могло произойти случайно, но виновник побоялся признаться…
Мы со вниманием относились к этим разговорам в опасении услышать какой-нибудь намек или предположение, которые навели на наш след, но ничего подобного не происходило, и когда общий интерес к этому делу пропал, мы почувствовали, что можем вздохнуть свободно.
Однако хотя тревога, в которой мы жили почти целый год, уменьшилась, внутренняя напряженность осталась, вызывая в нас какое-то обостренное ощущение нашей обособленности ото всех, сознание того, что каждый из нас держит в своих руках жизнь и безопасность остальных.
Мы очень горевали по Анне, но печаль наша умерялась мыслью о том, что в действительности мы потеряли ее раньше. Только Майкл не разделял нашей успокоенности. Он сказал:
– Один из нас оказался недостаточно стойким…

11

Весенняя инспекция оказалась в этом году благоприятной. Только два поля во всей округе попали в список как подлежащие очищению, причем ни одно из них не принадлежало отцу или дяде Энгусу. Два предыдущих сезона были настолько плохи, что те, кто в первый год еще колебался, как быть со скотом, склонным давать неправильное потомство, на второй год решительно уничтожили его. В результате с живностью тоже все было в порядке. Процент нормальности установился на достаточно высоком уровне, так что будущее обнадеживало. Люди приободрились, стали приветливее, доброжелательнее к соседям. К концу мая многие бились об заклад, что в нынешнем году количество Отклонений будет необычайно низким. Даже старый Джекоб нехотя признал, что неудовольствие небес временно откладывается.
– Господь милосерден, – недовольно сказал он. – Бог дает им последний шанс, будем надеяться, что они исправятся, не то худо будет всем на будущий год. Впрочем, и нынешний год еще не кончился.
Но никаких Отклонений не последовало. Процент нормальности у поздних овощей был так же высок, как у ранних посевов. Погода установилась и обещала добрую жатву. А инспектор теперь так много времени тихо проводил в своей конторе, что прямо-таки стал общим любимцем.
Для нас, как и для всех, казалось, наступило мирное трудовое лето. Все было прекрасно, если бы не Петра.
Однажды в начале июня, обуреваемая жаждой приключений, она совершила сразу два проступка, нарушив строгий запрет. Во-первых, она в одиночку выехала на своем пони за пределы наших земель, а во-вторых, так как ей было неинтересно ехать по открытой местности, она отправилась обследовать лес.
Как я уже говорил, леса вокруг Вэкнака считались, в общем, безопасными, но полагаться на это было нельзя. Дикие кошки обычно предпочитают убегать и нападают, только попав в отчаянное положение. Однако крупные звери пробираются к нам из Диких Земель по перелескам, так что отправляться в лес без какого-либо оружия признавалось неразумным.
Призыв Петры раздался так же неожиданно, как и раньше. Хотя на этот раз в ее зове не было того прошлого панического принуждения, он оказался достаточно силен и полон такого испуга и отчаяния, что причинял сильную боль. Кроме того, ребенок совершенно не владел мыслями. Она просто излучала чувства, которые заслоняли все вокруг какой-то большой расплывчатой тучей.
Я попытался связаться с нашими и сказать им, что постараюсь сам выяснить, в чем дело, но смог войти в контакт только с Розалиндой. Подобное замешательство описать трудно: как будто пытаешься добиться, чтобы тебя услышали за громким шумом, и одновременно стараешься разглядеть что-то в тумане. Хуже всего было то, что Петра не давала никакого изображения, никакого намека на причину ее страха. Попытка выразить одно чувство определениями, относящимися к другому, всегда искажает суть. Но все-таки можно описать этот зов как беззвучный вопль протеста. Просто чувство, без мысли и формы. Сомневаюсь, знала ли она сама, что делает. Это было что-то вроде инстинкта… Я мог лишь понять, что звучит сигнал тревоги и раздается он откуда-то неподалеку… Я выбежал из кузницы, где работал в тот момент. Забрав ружье, которое на всякий случай всегда висело заряженным за входной дверью нашего дома, я в две минуты оседлал лошадь и выехал за ворота. У этого зова была еще одна характерная черта – он давал четкое направление. Поэтому, едва выбравшись на луговую дорогу, я ударил коня пятками и галопом поскакал к Западному лесу.
Если бы Петра хоть на минуту прекратила свой оглушительно-беззвучный вопль, последствия были бы совсем иными. Вернее, их могло бы вовсе не быть. Но она не умолкала. Она продолжала звать изо всех сил, и единственное, что я мог сделать, чтобы убрать этот заслон, это поскорее добраться до его источника.
Не все у меня шло гладко. В одном месте я слетел с лошади и довольно долго потом ловил ее. В лесу стало ехать легче, так как тропа была наезжена. Ее постоянно расчищали, потому что она позволяла избежать порядочного крюка. Я проскакал по ней довольно далеко, пока не понял, что пропустил свою цель. Подлесок мешал бы придерживаться прямого пути, поэтому я повернул назад и стал искать другую тропу, которая вела бы в нужную сторону. В самом направлении я не сомневался: Петра не давала передышки ни на минуту. Наконец я нашел подходящую тропинку, узкую и раздражающе извилистую, ветки над ней нависали так низко, что когда лошадь продиралась вперед, я был вынужден почти лечь ей на спину. Но зато теперь я ехал куда надо. Кусты поредели, и я смог выбирать дорогу между деревьями. Так я одолел примерно четверть мили и выбрался на открытую поляну.
Петру я сначала не увидел. Мое внимание привлек ее пони. Он лежал на дальнем краю поляны с вырванным горлом. Самая ненормальная тварь, какую я когда-либо видел, терзала его, срывая мясо с крупа с такой самозабвенной целеустремленностью, что не услышала моего приближения. Шкура у нее была рыжевато-коричневого цвета, вся испещренная желтыми и темно-коричневыми пятнами. Клочья меха, который покрывал ее громадные, похожие на подушки с длинными кривыми когтями лапы, слиплись от крови. Шерсть на хвосте распушилась, отчего он стал похож на громадное перо. На круглой морде горели желтые, как будто стеклянные глаза. Широко расставленные уши свисали вдоль морды, а нос был вздернут. Два громадных резца нависали над нижней челюстью. Этими клыками и когтями она рвала пони.
Я начал снимать с плеча ружье. Движение насторожило зверя. Он повернул голову и весь подобрался, не двигаясь с места. На меня уставились его дико сверкающие глаза. Вокруг пасти влажно блестела кровь. Хвост поднялся и медленно закачался из стороны в сторону. Я взвел курок и начал поднимать ружье, но в этот момент в горло зверя вонзилась стрела. Он подпрыгнул, согнулся в воздухе и упал на все четыре лапы, сверля меня бешеным взглядом желтых глаз. Моя лошадь, испугавшись, попятилась, и ружье выстрелило в воздух. Но прежде чем эта тварь успела прыгнуть снова, ее настигли еще две стрелы. Одна вонзилась ей в спину, другая в голову. На мгновение зверь застыл в неподвижности, но тут же упал и перевернулся.
Справа на поляну выехала Розалинда. Она еще не успела опустить лук. С другой стороны появился Майкл, на тетиве его лука лежала наготове стрела. Глаза его были настороженно устремлены на зверя. Мы находились где-то рядом с Петрой, но она продолжала оглушать нас.
– Где она? – спросила словами Розалинда.
Мы огляделись и тогда только заметили на дереве на высоте двенадцати футов маленькую фигурку. Петра сидела в развилке ветвей, обхватив ствол обеими руками. Розалинда подъехала вплотную к дереву и сказала ей, что опасность миновала и можно спокойно спуститься. Однако Петра продолжала прижиматься к дереву, казалось, она не может ни шевельнуться, ни разжать рук. Я спрыгнул с лошади, залез на дерево и спустил ее вниз к Розалинде, которая посадила ее перед собой на лошадь и попыталась успокоить. Но Петра не сводила глаз со своего мертвого пони, и горе ее, пожалуй, только усиливалось.
– Надо это прекратить, – сказал я Розалинде. – Она сюда всех соберет.
Майкл, удостоверившись, что зверь действительно мертв, присоединился к нам и озабоченно посмотрел на Петру:
– Она понятия не имеет, что делает. Это неосознанно, она как будто внутренне кричит от страха. Лучше ей было бы кричать вслух. Давайте для начала уведем ее куда-нибудь, где не видно пони.
Мы отошли за кусты. Майкл мягко заговорил с Петрой, пытаясь утешить ее, но она, казалось, не понимала ни слова. Ее внутреннее отчаяние не ослабевало.
– А давайте попробуем все вместе внушить ей спокойствие… сочувствие… – предложил я. – Начали?
Мы пробовали целых пятнадцать секунд. Ее крик боли на мгновение прервался, но тут же снова захлестнул нас.
– Все без толку, – сказала Розалинда, прекращая попытку.
Беспомощно смотрели мы все втроем на Петру. Настрой ее мыслей несколько изменился: острый страх прошел, но смятение и отчаяние оставались и были очень сильны. Она расплакалась. Розалинда обняла ее и прижала к себе.
– Пусть выплачется. Это должно снять напряжение, – сказал Майкл.
Пока мы ждали, что Петра успокоится, произошло то, чего я боялся. Из-за деревьев выехала Рэчель, минуту спустя с другой стороны показался парень на лошади. Я никогда до тех пор его не видел, но знал, что это должен быть Марк.
Никогда раньше мы не встречались все вместе, понимая, как это будет опасно. Я не сомневался, что Сэлли и Кэтрин тоже спешат сюда. Только их теперь не хватало, чтобы довершить картину общей встречи, которая по нашему решению никогда не должна была состояться.
Торопливо объяснили мы на словах, что произошло, и настоятельно попросили их поскорее разъехаться, чтобы никто не увидел нас вместе. Майкл тоже уедет, а Розалинда и я останемся с Петрой и постараемся ее успокоить.
Все трое, не споря, согласились и через минуту, простившись с нами, тронулись в разные стороны. Мы продолжали свои попытки успокоить и утешить Петру, но без особого успеха.
Минут через десять, с трудом продираясь на лошадях через кусты, подъехали Сэлли и Кэтрин. Обе держали в руках натянутые луки. Наша надежда, что им встретится кто-нибудь из отбывших и они повернут назад, не оправдалась – очевидно, они выбрали разные дороги и разминулись.
Подъехав поближе, девушки недоверчиво разглядывали Петру. Мы снова объяснили им все и посоветовали скорее уезжать. Они уже поворачивали своих лошадей, когда из-за деревьев на поляну вырвалась гнедая кобыла, на которой сидел крупный мужчина.
Он натянул поводья, остановился и, с подозрением поглядев на нас, требовательно спросил:
– Что здесь происходит?
Я его не знал, и вид его мне не понравился. Поэтому я спросил у него то, что обычно спрашивают у незнакомцев. В ответ он нетерпеливо вытащил свой опознавательный жетон со штампом нынешнего года. Так стало ясно, что среди нас нет никого вне закона.
– Так в чем дело? – повторил он.
Очень хотелось сказать ему, чтоб не совался куда не просят, но в наших обстоятельствах следовало держаться повежливее, и я примирительно объяснил ему, что на пони моей сестры напал дикий зверь, а мы все откликнулись на ее призывы о помощи. Однако незнакомец не был склонен принимать мои слова на веру. Внимательно осмотрев меня, он повернулся и стал разглядывать Сэлли и Кэтрин.
– Может, и так. Ну а вы-то что мчались сюда во весь опор? – обратился он к ним.
– Разумеется, мы не могли медлить, услышав детские крики о помощи, – объяснила Сэлли.
– Я ехал за вами по пятам, но ничего не слышал, – сказал он.
Сэлли и Кэтрин переглянулись, и Сэлли пожала плечами.
– Мы слышали, – коротко сказала она.
Настал момент вмешаться мне.
– Мне казалось, что ее крики разносятся на мили кругом. И несчастный пони дико кричал…
Я повел его за кусты и показал растерзанного пони и мертвого зверя. Он удивился, как будто не ожидал увидеть столь явное доказательство наших слов, но на этом не успокоился и потребовал, чтобы Розалинда и Петра предъявили свои жетоны.
– А в чем, собственно, дело? – спросил я его в свой черед.
– А вы что, не знаете, что у Зарослей есть шпионы? – сказал он.
– Нет, не знаю, – ответил я. – А если и так, разве мы похожи на жителей Зарослей?
Он не стал отвечать на мой вопрос.
– Так вот, у них есть шпионы. А у нас приказ их выслеживать. В Зарослях что-то затевается, поэтому чем дальше вы станете держаться от леса, тем целее будете. Не то вас это коснется раньше других.
Он все еще был недоволен. Еще раз внимательно поглядев на пони, он снова повернулся к Сэлли:
– По-моему, этот пони уже с полчаса не может издавать никаких звуков. Как же вы двое исхитрились выехать прямиком на это место?
Глаза Сэлли расширились.
– Так ведь крики были отсюда, и когда мы подъехали ближе, то уже ясно слышали вопли девочки, – просто сказала она.
– Вы были очень добры, что откликнулись, – подхватил я, – вы бы спасли ей жизнь, если бы мы не оказались ближе. Хорошо, что все так кончилось. К счастью, девочка не пострадала, но она ужасно напугана. Нам лучше поскорее доставить ее домой. Большое спасибо за то, что хотели помочь.
Они приняли мою речь как должное, поздравили нас со спасением Петры, выразили надежду, что она скоро оправится от такого потрясения, и поехали прочь. Мужчина медлил. Казалось, он неудовлетворен объяснениями и несколько озадачен, но ему не за что было ухватиться. Он еще раз испытующе оглядел нас троих, как будто хотел что-то добавить, но передумал. В конце концов он снова повторил совет держаться подальше от леса и тоже уехал. Мы смотрели, как он скрылся за деревьями.
– Кто он такой? – спросила Розалинда с тревогой.
Я мог только сказать ей, что на жетоне стояло имя Джером Скиннер. Мне он был незнаком, да и наши имена, по всей вероятности, ничего ему не говорили. Я спросил бы у Сэлли, но Петра все еще продолжала нас глушить. У меня возникло странное ощущение отрезанности от остальных, как будто мне завязали глаза и уши. Я еще раз подивился той силе воли, которую проявила Анна, на целые месяцы отдалив себя от нас.
По-прежнему обнимая одной рукой Петру, Розалинда шагом тронулась в обратный путь. Я снял седло и уздечку с мертвого пони, вытащил стрелы из зверя и последовал за ними.
Петру, как только я внес ее в дом, сразу уложили в постель, но всю вторую половину дня и часть вечера она продолжала излучать беспокойство. Сила его время от времени изменялась, но утихло оно только к девяти вечера, начав вдруг быстро уменьшаться и наконец исчезнув совсем.
– Слава богу, она заснула, – поймал я чью-то мысль.
– Кто такой Скиннер? – одновременно с тревогой спросили мы с Розалиндой.
Ответила Сэлли:
– Он появился в наших краях сравнительно недавно. Мой отец знаком с ним. У него ферма рядом с тем лесом, в котором вы были. Нам просто не повезло, что он нас заметил. Конечно, он удивился, что мы галопом скачем в лес.
– Почему он такой подозрительный? – спросила Розалинда. – Он знает что-нибудь о мыслях-образах? Я считала, что никто не знает.
– Он не может ни понимать, ни передавать их. Я проверяла его очень старательно, – сказала Сэлли.
Четкие мысли Майкла вошли в разговор, он осведомился, в чем дело. Мы объяснили.
– У некоторых из них имеется представление о возможности чего-то такого. Очень приблизительное. Что-то вроде передачи чувств, мысленных впечатлений. Они называют это телепатией, те, кто верит в это. Но большинство очень сильно сомневается, что нечто подобное возможно.
– Они считают это Отклонением? – поинтересовался я.
– Трудно сказать. Я не уверен, что вопрос когда-нибудь ставился так прямо. Но теоретически, если утверждается, что Бог может читать в умах людей, то Истинный Образ тоже должен это уметь. Можно только гадать, является ли это способностью, которую люди временно утратили из-за Бедствия… Но я бы не хотел таким доводом отстаивать свою жизнь перед трибуналом.
– У этого человека был такой вид, будто он почуял неладное, – объяснила ему Розалинда. – Никто больше не пытался разузнавать о нас?
На это все ответили: «Нет!»
– Хорошо, – заключила она. – Но мы должны следить, чтобы такое больше не повторилось. Дэвиду нужно будет объяснить все Петре словами и постараться научить ее хоть немного себя контролировать. Если снова с ней случится что-либо подобное, вы все не должны обращать внимания или, во всяком случае, не идти на ее призыв. Предоставьте это мне и Дэвиду. А если это будет внушение-приказ, как в первый раз, то первый, кто до нее доберется, должен попытаться как-то ее оглушить, чтобы она потеряла сознание. И когда ее зов прекратится, вы должны вернуться по местам и постараться придать своим действиям побольше естественности. Мы должны быть уверены, что такой всеобщий сбор больше не повторится. Сегодня все могло кончиться гораздо хуже. Все это понимают? Все согласны?
Согласие было единодушным. После этого остальные замолчали, предоставив мне с Розалиндой выбор подхода к Петре.
На другое утро я проснулся рано, и первое, что почувствовал, было снова огорчение Петры. Правда, теперь оно носило другой характер: страх пропал совсем, уступив место сожалению о погибшем пони. Да и по силе его нельзя было сравнить со вчерашним.
Я попытался войти с ней в контакт, и хотя она ничего не поняла, я уловил ее заминку, а потом некоторое замешательство. Встав с постели, я направился к ней в комнату. Она очень обрадовалась обществу, мы начали болтать, и печальный настрой ее мыслей заметно смягчился. Уходя, я пообещал взять ее после обеда с собой на рыбалку.
Очень трудно объяснить словами, как сделать мысли-образы понятными. Каждый из нас доходил до этого сам. Вначале это было неуклюжее нащупывание, которое становилось все более искусным по мере того, как мы находили друг друга и практиковались. С Петрой все обстояло иначе. В шесть лет она обладала силой передачи совершенно другого калибра, чем мы, буквально всеподавляющей, но неосознанной и потому совершенно неуправляемой. Я попытался, как мог, растолковать ей, что это такое. Трудность заключалась в том, чтобы подобрать для объяснения достаточно простые слова, понятные в ее неполные восемь лет. Целый час подобных стараний ни к чему не привел. Мы сидели на берегу реки, глядя на поплавки, я почти ничего не добился, а Петра заскучала и перестала даже пытаться понять меня. Видимо, надо было искать другой подход.
– Давай поиграем, – предложил я. – Зажмурь глаза. Крепко-крепко. Представь себе, что ты смотришь в глубокий-преглубокий колодец. Там ничего нет, только темнота. Представила?
– Да, – сказала она, плотно сомкнув веки.
– Прекрасно. Теперь ни о чем не думай, только о том, как там темно и как далеко до дна. Думай только об этом и смотри в темноту. Поняла?
– Да, – повторила она.
– Теперь смотри, – сказал я.
Я показал ей мысленно кролика, заставил его подергать носом. Она фыркнула. Что ж, по крайней мере это доказывало, что она может принимать передаваемое. Уже хорошо. Я стер кролика и придумал щенка, потом цыпленка, потом лошадь с повозкой. Через две минуты она открыла глаза и ошеломленно огляделась:
– Где они?
– Их нигде нет. Это просто мысли, понарошку, – объяснил я. – Игра такая. А теперь я закрою глаза. Давай вместе посмотрим в колодец и ни о чем не будем думать, кроме того, как там темно. Теперь твоя очередь нарисовать картинку на дне колодца, чтоб я мог ее увидеть.
Я играл старательно и настроил свой мозг на абсолютный прием. Самый чувствительный. Как я ошибся! Вспышка, ослепительный свет, общее впечатление, что в меня ударила молния. Меня закачало в мысленном тумане. Никакого представления о том, что она показывала, не осталось. Горько протестуя, включились остальные. Я объяснил, что происходит.
– Ладно, только, ради бога, будь поосторожней, не давай ей снова повторить такое. Я чуть не всадил в ногу топор, – пожаловался Майкл.
– Я ошпарила руку кипятком из чайника, – вторила ему Кэтрин.
– Успокой ее, – посоветовала Розалинда.
– Она не волнуется. Она совершенно спокойна. Просто у нее такая манера.
– Возможно, но оставлять ее такой нельзя, – ответил Майкл. – Она должна как-то ее смягчить.
– Знаю. Стараюсь. Может быть, вы можете предложить какие-то другие способы? – обиделся я.
– Ладно, ладно. В следующий раз предупреждай нас перед тем, как она будет пробовать, – ответила Розалинда.
Я взял себя в руки и снова повернулся к Петре.
– Ты делаешь слишком резко, – сказал я. – На этот раз подумай не так ярко. Нарисуй совсем маленькую мысленную картинку, очень отдаленную, в мягких нежных красках. Делай медленно и осторожно, как будто плетешь ее из паутины.
Петра кивнула и снова закрыла глаза.
– Начинается, – предупредил я остальных и замер в ожидании, жалея, что от этого не спрячешься.
На этот раз обошлось чем-то вроде небольшого взрыва. Очень ослепляло, но мне удалось схватить форму.
– Рыба, – сказал я. – Рыба с обвисшим хвостом.
Петра радостно захихикала.
– Вне всякого сомнения, это рыба, – включился Майкл. – Вы делаете успехи. Теперь бы надо поубавить раз во сто силу передачи, а то она выжжет нам мозги.
– Теперь ты покажи мне, – потребовала Петра. И урок продолжался.
На следующее утро мы устроили второе занятие. Изматывало это ужасно, но дело двигалось. Петра начала схватывать суть формирования мыслей-образов – по-детски, конечно, но их уже можно было узнать, несмотря на все искажения. Самые большие неприятности доставляла сила ее передачи. Когда Петра возбуждалась, нас словно било по голове. Остальные жаловались, что, когда мы занимаемся, они не могут ничего делать. Не обращать на это внимания было все равно что не замечать удары молотком внутри своего черепа. В конце урока я сказал Петре:
– А теперь я попрошу Розалинду послать тебе мысль-картинку. Закрой глаза, как раньше.
– Где Розалинда? – спросила она, оглядываясь вокруг.
– Ее здесь нет, но для мыслей-картинок это не важно. Ну, смотри в темноту и ни о чем не думай.
– А вы все, – добавил я мысленно для остальных, – не вмешивайтесь, освободите поле для Розалинды, не прерывайте ее. Ну, Розалинда, давай, четко и ясно.
Мы затихли, ожидая приема.
Розалинда сделала пруд, заросший камышом. Поместила туда несколько уток. Дружелюбных и забавных, разного цвета. Они станцевали что-то вроде балета, все, кроме одной, неуклюжей, но очень старательной, которая все время немножко запаздывала и все делала чуточку не так. Петре ужасно понравилось. Она светилась от удовольствия, а потом вдруг выдала свой восторг мысленно. И снова оглушила нас, как будто стерев все вокруг. Это было очень тяжело для всех, но ее успехи радовали. На четвертом уроке она выучилась освобождать сознание, не закрывая глаз, что было несомненным шагом вперед. К концу недели мы продвинулись значительно. Ее мысли-образы были еще грубоваты и неустойчивы, но это должно было сгладиться при тренировке. Хорошо принимала она пока лишь простые образы и почти не умела ловить наши передачи друг другу.
– Очень трудно видеть всех сразу и так быстро, – говорила она. – Я уже могу различить, кто передает: ты, Розалинда, Майкл или Сэлли, но из-за того, что передается быстро, все смешивается. Правда, другие смешиваются еще больше.
– Какие другие? Кэтрин и Марк? – спросил я.
– Да нет. Их я могу отличить. Совсем-совсем другие. Те, которые далеко, – нетерпеливо ответила она.
Я взял себя в руки.
– По-моему, я их не знаю. Кто они?
– Не знаю, – сказала она. – Разве ты их не слышишь? Они там, но очень далеко. – Она показала на юго-запад.
Я подумал немного и спросил:
– Они и сейчас присутствуют?
– Да, но чуточку, – ответила она.
Я изо всех сил старался уловить что-нибудь, но безуспешно.
– Может, ты попытаешься повторить мне, что ты от них услышала? – предложил я.
Она попробовала. Что-то необычное и на ином, чем у нас, уровне. Было здесь какое-то другое качество, не очень внятное и как бы смазанное. Я решил, что, по-видимому, это из-за того, что Петра стремилась передать нечто ей самой непонятное. Я позвал Розалинду, но и она лучшего не добилась. Для Петры напряжение было слишком велико, поэтому после нескольких минут стараний мы решили отложить это на потом.
Хотя Петра время от времени срывалась на то, что, пользуясь звуковыми аналогиями, можно назвать оглушительным ревом, мы чувствовали гордость собственников, наблюдая за ее успехами. Нас охватило возбуждение, как будто мы открыли будущего знаменитого певца, только это было нечто гораздо более значительное…
– Это, – говорил Майкл, – должно стать очень и очень интересным, если, конечно, она не покалечит нас всех, прежде чем научится управлять собой.
Дней десять спустя после гибели пони, за ужином, дядя Аксель попросил меня помочь ему насадить колесо, пока еще не стемнело. Внешне в этой просьбе не было ничего особенного, но что-то в его взгляде заставило меня согласиться без колебаний. Я последовал за ним, и мы отправились за ригу, где нас никто не мог ни увидеть, ни подслушать. Он взял в рот соломинку и серьезно посмотрел на меня:
– Ну, Дэви, ты был неосторожен?
Есть много возможностей проявить неосторожность, но только об одной из них он мог спрашивать меня с таким видом.
– Не думаю, – ответил я.
– Тогда, может, кто из остальных? – предположил он.
И снова я с ним не согласился.
– Хм, – фыркнул он, – тогда можешь ответить, почему Джо Дарли расспрашивает о тебе? Есть какие-нибудь предположения?
Я понятия не имел и так ему и сказал. Он покачал головой.
– Парень, мне это не нравится.
– Только обо мне или о других тоже? – спросил я.
– О тебе и о Розалинде Мортон.
– А-а, – протянул я с беспокойством. – Но ведь это всего-навсего Джо Дарли… Может, он что-то услышал о нас и хочет раздуть скандал?
– Может быть, – сдержанно согласился дядя Аксель. – А с другой стороны, инспектор всегда использует Джо, когда ему надо что-нибудь разузнать потихоньку. Мне это не нравится.
Мне тоже стало не по себе. Но коль скоро Джо не обратился к нам, я не думал, что он сможет добыть против нас какие-нибудь улики. Ведь нам, сказал я дяде Акселю, нельзя предъявить ничего, никакого обвинения, которое подводило бы нас под какой-нибудь определенный пункт Правил об Отклонениях.
Дядя Аксель покачал головой:
– Эти правила только включают, но не исключают. Нельзя узаконить тысячи возможных случаев, а только наиболее частые. Так что могут появляться новые, которые рассматриваются отдельно. Это как раз входит в работу инспектора: наблюдать и в случае необходимости проводить расследование.
– Мы обсуждали, может ли такое произойти, – сказал я. – Но ведь если начнут выяснять, они же не будут знать, о чем спрашивать. Все, что нам надо будет делать, это притвориться удивленными, как все нормальные люди. Что может узнать Джо или кто-то другой? У них могут быть только подозрения, но никаких улик.
Однако дядя Аксель не мог успокоиться.
– А Рэчель? – предположил он. – Ее так потрясло самоубийство сестры. Ты не думаешь, что она…
– Нет, – уверенно ответил я. – Даже если не брать в расчет, что она не может обвинить нас, не уличая себя, мы бы знали, если бы она что-то скрывала.
– Ну ладно, а маленькая Петра? – спросил он.
Я уставился на него:
– Откуда вы знаете о Петре? Я никогда вам о ней не рассказывал.
Он удовлетворенно кивнул:
– Значит, она тоже. Я так и понял.
– Как вы узнали об этом? – Я не мог успокоиться, сразу начав соображать, кому еще могла прийти в голову такая мысль. – Она сама вам сказала?
– Да нет, как бы тебе сказать, я просто наткнулся на это. – Он помолчал и добавил. – Косвенным путем это пришло от Анны. Я предупреждал тебя, что ее брак с этим парнем до добра не доведет. Есть такой тип женщин, которым недостаточно сделаться рабыней мужчины, чтобы он о них ноги вытирал. Им надо полностью отдавать себя в его власть. Анна была такой.
– Уж не хотите ли вы сказать… Вы считаете, что Анна рассказала Алану о себе? – запротестовал я.
– Рассказала, – кивнул он. – Она сделала больше. Она рассказала ему обо всех вас.
Я смотрел на него с недоверием:
– Почему вы так уверены, дядя Аксель?
– Уверен, Дэви. Возможно, она не хотела этого. Возможно, она рассказала ему только о себе, будучи женщиной, которая не умеет хранить тайны в постели. Возможно, ему пришлось выбить из нее имена остальных. Но факт тот, что он их знал. Это точно.
– А если и знал, вы-то как узнали, что ему известно? – спросил я с возрастающей тревогой.
Он заговорил медленно, как бы вспоминая:
– Когда-то давно в Риго был в гавани кабачок. Его содержал некто Гроус и получал немалый доход. У него под началом работали три девушки и двое парней. Они исполняли все, что он говорил, буквально все. Если бы он захотел рассказать о них все, что знал, то один из молодчиков точно бы болтался на виселице за участие в корабельном мятеже, а две девицы – за убийство. Не знаю, что натворили остальные, но их он тоже держал в тисках. Это был шантаж в чистом виде. Если им давали чаевые, он забирал их целиком. Он следил, чтобы девушки были любезны с моряками, посещавшими кабачок, а то, что они извлекали из гостей, тоже брал себе. Я часто наблюдал, как он обращался с ними, видел выражение его лица, когда он смотрел на них. С каким злорадством. Потому что он знал, что они в его власти и им это известно. Стоило ему нахмуриться, и они начинали плясать вокруг него.
Дядя Аксель помолчал, задумавшись.
– Я никогда не думал, что снова увижу подобное выражение на лице человека. И где? В вэкнакской церкви! Из всех мест! Мне стало нехорошо, когда я это увидел. Именно такое выражение. На лице у него, когда он рассматривал сначала Розалинду, потом Рэчель, потом тебя и, наконец, маленькую Петру. Больше его никто не интересовал. Только вы четверо.
– Вы могли ошибиться… Какое-то выражение лица… – начал я.
– Не какое-то! То самое выражение. Я узнал его. Меня как будто снова перенесло в Риго, в кабачок. Ну а кроме того, если я не прав, то как я узнал про Петру?
– Что вы сделали?
– Я пошел домой и хорошенько подумал о Гроусе, какую удобную обеспеченную жизнь он вел, и еще кое о чем. А потом я натянул на мой лук новую тетиву.
– Так это вы?.. – воскликнул я.
– Больше ничего не оставалось, Дэви. Конечно, я знал, что Анна будет винить кого-то из вас. Но ведь она не могла выдать вас, не выдавая себя и свою родную сестру. Безусловно, риск существовал, но я должен был на него пойти.
– Риск был. Все чуть не пропало. – И я рассказал ему о письме, которое Анна оставила инспектору.
Он покачал головой:
– Я считал, что так далеко она не зайдет, бедняжка. Но все равно. Сделать это было необходимо. И сделать быстро. Алан дураком не был. Он бы постарался обезопасить себя. Прежде чем начать заниматься вами, он бы оставил у кого-нибудь письмо, которое надо было бы вскрыть в случае его смерти, и проследил бы, чтоб вы все знали об этом. Вы все оказались бы в ужасном положении. Чем больше это до меня доходило, тем яснее я понимал, насколько это было бы ужасно для вас.
– Вы многим рисковали ради нас, дядя Аксель, – вымолвил я.
Он пожал плечами:
– Для меня риск был невелик, для вас – огромен.
Помолчав, мы вернулись к разговору о нынешнем нашем положении.
– Все эти расспросы не могут быть связаны с Аланом. Ведь с тех пор прошло много месяцев, – рассуждал я.
– Более того, это не те сведения, которыми Алан стал бы делиться с кем бы то ни было, если собирался на этом поживиться, – согласился дядя Аксель. – И еще одно: многого они знать не могут, иначе уже объявили бы расследование. Чтобы сделать это, они должны быть абсолютно уверены. Инспектор не захочет попасть впросак с твоим отцом, да и с Энгусом Мортоном, если на то пошло. Но все равно непонятно, что натолкнуло их на вас.
Я снова вернулся к мысли об истории с Петрой и ее пони. Дядя Аксель, конечно, знал о его гибели, но и только. Иначе пришлось бы рассказать ему о Петре, а у нас был молчаливый уговор, что чем меньше ему известно о нас, тем меньше придется ему скрывать в случае несчастья. Однако теперь, когда выяснилось, что он знает о Петре, я рассказал ему о происшедшем более подробно. Мы оба сомневались, что причина в этом, но за неимением другой ниточки он взял на заметку имя незнакомца.
– Джером Скиннер, – повторил он с сомнением. – Ладно, попробую разузнать о нем.
Этой ночью мы долго совещались, но ни к чему не пришли. Майкл высказался так:
– Раз вы с Розалиндой совершенно уверены, что в вашей округе ничего подозрительного не происходило, то, по-видимому, единственный, кто мог все начать, это человек из леса. – Он использовал мысль-образ, чтобы не возиться с передачей по буквам «Джером Скиннер». – Если все исходит от него, то он должен был представить свои подозрения инспектору своего округа, а тот передать сообщение по форме инспектору вашего округа. Это означает, что уже несколько человек занимаются этим делом и расспросы будут еще о Сэлли и Кэтрин. Погано то, что сейчас все настроены крайне подозрительно из-за слухов о готовящемся большом вторжении из Зарослей. Я попытаюсь завтра что-нибудь разузнать и тогда сообщу вам.
– А что нам делать? – вставила Розалинда.
– В настоящий момент ничего, – посоветовал Майкл. – Если мы правильно рассудили, откуда все пошло, то вы составляете как бы две группы: одна – Сэлли и Кэтрин, вторая – ты, Дэвид и Петра. А остальные трое вне подозрений. Не делайте ничего необычного, а то они схватят вас по подозрению. Если дело дошло до расследования, мы, как и решили, должны прикинуться простачками. Самое слабое место – Петра. Она слишком мала, чтобы в этом разбираться. Если они начнут с нее, то могут и подловить ее, и обмануть, а это может кончиться для всех нас стерилизацией и Зарослями… Она становится ключом ко всему делу, поэтому ни в коем случае не должна попасть к ним в руки. Возможно, как раз ее не подозревают, но она была там, на поляне, и, конечно, с ней будут разбираться тоже. Если к ней проявят хоть какой-то интерес, лучше плюнуть на все, забрать ее и бежать. Если они начнут ею заниматься, то тем или иным способом вытянут из нее все.
Может быть, вся эта история рассосется, но в случае, если нет, ответственность на Дэвиде. Тебе, Дэвид, придется позаботиться, чтобы ее не взяли на допрос. Любой ценой. Если для этого придется кого-то убить, ты должен будешь убить. Они, не задумываясь, убьют нас, если у них будет предлог. Помни, если они вообще займутся этим делом, то будут стремиться уничтожить нас, быстрым способом или медленным.
Если же дело дойдет до крайности и ты не сможешь спасти Петру, гуманней будет убить ее, чем дать стерилизовать и вышвырнуть в Заросли. Это будет милосерднее. Ты понял? Все согласны?
Согласны были все. Когда я подумал о маленькой Петре, искромсанной и брошенной нагишом в Зарослях, чтобы погибнуть или выжить, если случайно повезет, я тоже согласился.
– Что ж, – продолжал Майкл. – Для большей безопасности было бы неплохо вам четверым и Петре подготовиться к побегу по первому слову.
Он продолжал втолковывать нам все это более подробно.
Трудно сказать, был ли у нас какой-нибудь другой выход из этой ситуации. Открытый побег кого-либо из нас сразу навлек бы беду на остальных. Наше несчастье состояло в том, что мы узнали о расследовании на два или три дня позже, чем следовало…

12

Предостережения Майкла, весь наш разговор ясно показывали, что нас вот-вот обнаружат, что угроза этого реальна и неминуема. Вечером, разговаривая с дядей Акселем, я этого еще не понимал. Теперь до меня наконец дошло, что приближается день, когда мы столкнемся с настоящей опасностью, а не просто тревогой, которая нахлынет и сойдет на нет, не причинив нам вреда. Я знал, что Майкл весь последний год испытывал нарастающее беспокойство, как будто чувствовал, что наше время истекает. Впервые я ощутил то же самое. Дошло до того, что перед тем, как лечь спать, я сделал некоторые приготовления: положил поблизости лук и две дюжины стрел и нашел мешок, в который сложил несколько буханок хлеба и сыр. А еще я решил наутро подобрать запас одежды, обуви и других полезных вещей и спрятать все это вне дома в каком-нибудь сухом удобном месте. Надо будет еще взять одежду для Петры, пару одеял, что-нибудь под питьевую воду, не забыть также трут и кремни… Так перебирая в уме, что еще хорошо бы взять с собой, я не заметил, как заснул…

Прошло, наверное, часа три, не больше, когда меня разбудило щелканье задвижки. Было новолуние, но в свете звезд я увидел в дверях маленькую белую фигурку в ночной рубашке.
– Дэвид, – сказала она, – Розалинда…
Но ей уже не надо было ничего говорить: Розалинда требовательно ворвалась в мои мысли:
– Дэвид, нам надо срочно уходить. Как можно быстрее. Они схватили Сэлли и Кэтрин.
Майкл не дал ей докончить:
– Торопитесь оба, пока еще есть время. Они решили захватить вас врасплох. Если бы они хоть немного знали о нас, они бы постарались приурочить все аресты к одному времени, чтобы нельзя было вас предупредить. К Сэлли и к Кэтрин они пришли почти одновременно, всего десять минут назад. Скорей в дорогу.
– Я встречу вас за мельницей. Торопитесь, – добавила Розалинда.
Я объяснил Петре словами:
– Одевайся как можно быстрее. Набрось на себя накидку. Только тихо-тихо.
Вероятно, она не поняла мысли-образы во всех подробностях, но уловила главное: крайнюю неотложность всего этого, поэтому она просто кивнула и ускользнула в темноту коридора. Я оделся, свернул в трубку одеяла с постели, нашарил в темноте лук со стрелами и мешок с едой и пошел к двери. Петра была уже почти одета. Я на ощупь похватал из ее шкафа какую-то одежду и затолкал в одеяла.
– Туфли пока не надевай, – прошептал я, – неси в руках и иди на цыпочках, как кошка.
Во дворе я положил на землю сверток и мешок, и мы надели обувь. Петра начала было говорить, но я приложил палец к губам и передал ей мысль-образ Шебы, черной кобылы. Петра кивнула, и мы на цыпочках прокрались через двор. Я открывал дверь конюшни, когда отдаленный звук заставил меня замереть и прислушаться.
– Лошади, – прошептала Петра.
Да, это были лошади: стук копыт и слабое звяканье удил.
Не оставалось времени искать седло и уздечку для Шебы. Мы вывели ее на недоуздке и влезли на нее, встав на бревно. Из-за вещей, которые я взял с собой, Петра не помещалась впереди меня на лошади, поэтому ей пришлось забраться ко мне за спину и обхватить меня руками.
Тихо мы выскользнули со двора через дальний его конец и направились по дороге вниз к берегу реки, а стук копыт приближался к дому с другой стороны.
– Ты уже ушла? – спросил я Розалинду и дал ей знать, как обстоят наши дела.
– Я ушла десять минут назад. У меня все было приготовлено, – укоризненно ответила она, – мы изо всех сил старались добраться до тебя. Счастье, что Петра случайно проснулась.
Петра поймала свой образ и возбужденно ворвалась в разговор, спрашивая, что происходит. Это было как фонтан искр.
– Мягче, дорогая. Гораздо мягче, – запротестовала Розалинда. – Скоро мы тебе все расскажем.
Она помедлила секунду, чтобы прийти в себя после этой ослепляющей вспышки.
– Сэлли? Кэтрин? – позвала она.
Они ответили сразу.
– Нас ведут к инспектору. Мы ни в чем не виноваты и ничего не можем понять. Так, наверное, лучше?
Майкл и Розалинда согласились, что так держаться вернее.
– Мы думаем, – продолжала Сэлли, – что должны отключиться от вас. Нам будет легче вести себя как Норма, если мы действительно не будем знать, что происходит. Так что пусть никто из вас не старается с нами связаться.
– Ладно, но мы будет открыты для вас, – согласилась Розалинда. Она перенесла мысли ко мне: – Торопись, Дэвид. Наверху, на вашей ферме, зажглись огни.
– Ничего страшного. Мы уже почти рядом с тобой, – ответил я. – Им понадобится какое-то время, чтобы в темноте разобраться, какой дорогой мы ушли.
– Они догадаются по теплу конюшни, что вы не могли уехать далеко, – сказала Розалинда.
Я оглянулся. Наверху в доме горело окно, и я увидел фонарь, раскачивающийся в чьей-то руке. До нас слабо донесся зовущий мужской голос. Мы уже достигли берега реки и могли, не боясь, пустить лошадь в галоп. Так мы двигались около полумили до брода через реку, а потом еще примерно четверть мили, пока не добрались до мельницы. Мимо нее мы поехали шагом, чтобы никого не разбудить. За оградой мы услышали собаку на цепи, но она не залаяла. Наконец где-то впереди, очень близко, я почувствовал Розалинду. Ее облегчение.
Мы снова перешли в галоп, и через несколько мгновений сбоку под деревьями я заметил какое-то движение и повернул лошадь туда. Розалинда ожидала нас, и не одна, а с отцовскими конями-гигантами. Громадные животные возвышались над нами, на обоих вместо седел были прикреплены перекидные корзины. Розалинда стояла в одной из них, положив поперек натянутый лук. Я подъехал прямо под корзину, а она, перегнувшись, старалась разглядеть, что у меня с собой.
– Подай мне одеяла, – сказала она, протягивая руки. – Что в мешке?
Я ответил.
– Ты хочешь сказать, что больше ничего с собой не взял? – неодобрительно сказала она.
– Понимаешь, пришлось торопиться, – ответил я.
Она пристроила одеяла, как подушку, на седельную перемычку между корзинами. Я поднял Петру, чтобы Розалинда смогла до нее дотянуться, и с нашей помощью она кое-как взобралась на одеяла.
– Нам лучше держаться вместе, – сказала Розалинда. – Я оставила для тебя место в другой корзине. Из нее ты сможешь стрелять левой рукой.
Она спустила вниз с левого плеча коня-гиганта что-то вроде маленькой веревочной лестницы. Я соскользнул со спины Шебы, развернул ее в сторону дома и шлепнул по боку, чтобы прогнать, а затем неловко вскарабкался в корзину. Как только я влез, Розалинда втянула лесенку наверх и закрепила. Она тряхнула поводьями, и не успел я как следует устроиться в корзине, как мы уже поскакали, ведя второго коня на поводу.
Некоторое время мы ехали рысью по дороге, а затем по ручью. Там, где ручей стал разветвляться, мы повернули вдоль меньшей из проток и поскакали прямиком через болотистую местность, вскоре добравшись до другого ручья. Примерно с полмили мы ехали вдоль него, а затем свернули на другой участок топкой сырой земли, которая становилась все суше и тверже, пока наконец копыта не застучали по камням. И вот уже кони стали медленно пробираться между скал. Я понял, что Розалинда тщательно продумала, как запутать наши следы. Наверное, я неосознанно передал ей эту мысль, потому что она довольно холодно ответила:
– Очень жаль, что ты мало думал и много спал.
– Я начал думать, – запротестовал я. – Я собирался сегодня все собрать и устроить. Было вроде не к спеху.
– Поэтому, когда я пыталась посоветоваться с тобой, ты уже спал без задних ног. Мы с мамой целых два часа упаковывали эти корзины и готовили седла, чтобы мгновенно собраться в нужный момент, а ты в это время спокойно спал.
– С мамой? – поразился я. – Она знает?
– Она как бы полузнает. Последнее время она стала догадываться… Я не знаю, насколько она поняла… Мы никогда не говорили об этом. Мне кажется, она считала, что, пока не называет вещи своими именами, все нормально. Когда я сегодня вечером сказала ей, что, по-видимому, мне придется уехать, она заплакала, но, пожалуй, не удивилась. Она не пыталась ни спорить со мной, ни отговаривать. У меня было такое чувство, будто в глубине души она давно решила, что когда-нибудь ей придется мне помочь, и когда такое время настало – помогла.
Я должен был хорошенько обдумать слова Розалинды. Я не мог себе представить, чтобы моя мать сделала что-нибудь подобное ради Петры. Правда, она плакала, когда прогнали Хэрриет, а вот тетя Хэрриет готова была нарушить законы Чистоты. И мать Софи тоже. Это заставляло задуматься о том, сколько же, наверное, есть матерей, которые закрывают глаза на все, что не противоречит впрямую Определению Истинного Образа, а может быть, и на то, что совсем не соответствует ему, если удастся обмануть инспектора… И я размышлял, огорчится или обрадуется в глубине души моя мать тому, что я увез Петру…
Мы продолжали ехать путаной дорогой, которую придумала Розалинда, чтобы сбить погоню с нашего следа. Мы проехали еще много каменистых участков и много ручьев, прежде чем наконец направили коней по крутому берегу вверх и дальше в лес. Вскоре мы наткнулись на проселочную дорогу, которая шла на юго-запад. Побоявшись оставить на ней следы коней-гигантов, мы двигались не по дороге, а рядом с ней. Небо начало светлеть. Тогда мы свернули в глубь леса и ехали, пока не нашли поляну с высокой травой… Там мы стреножили коней и пустили их пастись, а сами поели хлеба с сыром, после чего Розалинда сказала:
– Раз ты хорошо выспался, будешь караулить первым.
Они с Петрой удобно устроились на одеялах и заснули.
Я сидел, держа на коленях натянутый лук, а полдюжины стрел лежали наготове на земле у меня под рукой. Было тихо. Слышались только голоса птиц, иногда шорох каких-то зверушек и мерное жевание коней-гигантов. Солнце поднялось и светило сквозь тонкие верхние ветки, начав пригревать. Время от времени я вставал и тихонько обходил поляну вокруг, положив стрелу на тетиву. Я ничего не обнаружил во время этих обходов, но они помогали мне бодрствовать. Часа через два меня позвал Майкл.
– Где вы сейчас находитесь? – спросил он.
Я объяснил, как мог.
– А куда направляетесь? – хотел он знать.
– На юго-запад, – ответил я. – Мы собираемся ночью двигаться, а днем отдыхать.
Он одобрил это, но заметил:
– Беда в том, что со всей этой общей тревогой по поводу Зарослей вокруг должно быть много патрулей. Я не уверен, что Розалинда была права, взяв коней-гигантов. Если их заметят, слух разнесется, как лесной пожар. Достаточно будет даже одного следа копыта.
– Конечно, обычные кони не уступят им в скорости на коротком расстоянии, – согласился я. – Но они не идут ни в какое сравнение по выносливости.
– Да, пожалуй, это вам пригодится. Но, откровенно говоря, Дэвид, лучше всего вам сейчас было бы не терять головы. Неприятностей куча. Они разузнали о вас больше, чем мы могли предположить, хотя пока не напали на след Марка, меня и Рэчель. Но они очень встревожены и собираются послать за вами в погоню отряды добровольцев. Я хочу сразу выразить желание войти в один из них, а там подкину сведения, что вы замечены на юго-востоке. Когда этот слух не подтвердится, Марк распустит другой, что вы направились на северо-запад. Если кто-либо заметит вас, помешайте ему сообщить об этом. Любой ценой. Только не стреляйте из ружья. Отдан приказ стрелять только в случае необходимости или подавая сигнал! Все ружейные выстрелы будут проверяться.
– Это не важно. У нас ружья нет, – ответил я.
– Тем лучше. Значит, у вас не будет соблазна пустить его в ход. Но они думают, что ружье у вас есть.
Я твердо решил не брать ружья, частью из-за того, что от выстрела много шума, но главным образом потому, что его долго перезаряжать, тяжело нести и оно бесполезно, когда кончается порох. Стрелы не могут поражать так далеко, но они бесшумны, и пока перезаряжают ружье, их можно выпустить больше дюжины.
Появился Марк:
– Я все слышал. Я подготовлю слух насчет северо-запада к нужному моменту.
– Хорошо. Но не распускай его, пока я не скажу. Розалинда, наверное, сейчас спит? Скажи ей, когда проснется, чтобы она связалась со мной.
Я обещал передать, и все затихли. Еще два часа я продолжал караулить, а потом разбудил Розалинду. Петра не шевельнулась. Я лег рядом с ней и через минуту заснул.

Наверное, я спал некрепко, а может быть, это совпало случайно, только, проснувшись, я сразу уловил отчаянную мысль Розалинды.
– Я убила его, Майкл. Он совсем мертвый…
Тут она погрузилась в панические беспорядочные мысли-образы.
Майкл вступил твердо, успокаивающе:
– Не пугайся, Розалинда. Ты должна была поступить именно так. Это война между нашим видом и их. Не мы ее начали, но мы так же имеем право на существование, как и они. Ты не должна бояться, Розалинда, милая: ты не могла поступить иначе.
– Что случилось? – спросил я, поднимаясь.
Они не ответили мне, а может быть, слишком были заняты, чтобы меня услышать.
Я оглядел поляну. Петра еще спала. Рядом со мной безмятежно щипали траву кони-гиганты. Майкл заговорил снова:
– Спрячь его, Розалинда. Попытайся найти ложбинку и нагреби на него сверху листья.
Пауза. Потом снова Розалинда, преодолевая панику, соглашающаяся, но глубоко расстроенная.
Я поднялся, подобрал лук и пошел через поляну туда, где находилась она. Когда я добрался до деревьев, мне пришло в голову, что Петра остается без защиты, и я остановился.
Через некоторое время из-за кустов показалась Розалинда. Она шла медленно, на ходу очищая горстью листьев стрелу.
– Что случилось? – повторил я.
Но она, казалось, снова потеряла контроль над мыслями-образами, они были размыты, искажены ее переживаниями. Когда она подошла поближе, то заговорила словами:
– Это был мужчина. Он напал на след коней-гигантов. Я увидела, как он идет по следам. Майкл сказал… Я не хотела этого, Дэвид, но что мне было делать?..
Глаза ее блестели от слез. Я обнял ее и дал выплакаться на своем плече. Больше я ничем не мог ее утешить, только уверял, как и Майкл, что это было необходимо.
Спустя некоторое время мы медленно пошли назад. Она села около мирно спящей Петры. И тут мне стукнуло в голову:
– А его лошадь, Розалинда? Она убежала?
Она покачала головой:
– Не знаю. Наверное, у него должна была быть лошадь, но когда я его увидела, он просто шел по следу.
Я подумал, что будет лучше пойти назад по нашим следам и выяснить, не оставил ли он где-нибудь стреноженную лошадь. Но, пройдя с полмили, я не нашел ни лошади, ни каких-либо других свежих следов копыт, кроме оставленных конями-гигантами.
Когда я вернулся, Петра уже проснулась и болтала с Розалиндой. День разгорался. Нас не вызывали ни Майкл, ни другие. Несмотря на происшедшее, нам казалось разумным оставаться на месте, а не пускаться в путь днем и рисковать, что нас увидят. Поэтому мы ждали. И вдруг после полудня что-то пришло к нам. Не мысль – образ. Она не имела настоящей формы. Это было чистое отчаяние, как крик боли. Петра ахнула и, вскрикнув, прижалась к Розалинде. Передача оказалась настолько резкой, что ранила. Розалинда и я уставились друг на друга. У меня тряслись руки. Вместе с тем толчок был настолько нечетким, что мы не могли понять, от кого из наших он исходит.
А потом пришли боль, и стыд, и перекрывающее их безутешное отчаяние, а вперемешку с ними проблески образов, которые, мы точно знали, принадлежат Кэтрин. Розалинда взяла меня крепко за руку. Мы терпели. Потом острота боли притупилась, давление ослабело, и появилась Сэлли, сбивчиво, волнами любви и сострадания к Кэтрин, а потом с болью к нам:
– Они сломили Кэтрин. Они ее сломили… Кэтрин, милая… Вы не должны винить ее, никто. Пожалуйста, пожалуйста, не вините ее. Они ее пытают. Это могло быть с любым из нас. Она сейчас без сознания. Она не слышит нас. Кэтрин, милая… – И ее мысли растворились в бесформенном отчаянии.
И Майкл был с нами, сначала с дрожью, а потом ожесточенно пускаясь в самые суровые образы, которые я когда-либо принимал:
– Это поистине война. Когда-нибудь я убью их за то, что они сделали с Кэтрин.
А потом ничего не происходило час или больше. Мы не очень убедительно пытались успокоить и ободрить Петру. Она не поняла толком, что прошло между нами, но уловила напряжение, и этого ей хватило, чтобы испугаться.
А потом снова была Сэлли, глухо, горестно, через силу заставляя себя войти в контакт:
– Кэтрин призналась во всем. Я подтвердила. Они все равно в конце концов заставили бы меня. Я… – она помедлила, заколебалась, – я не могла бы это вынести. Только не раскаленные утюги. Да и ни к чему, раз она уже все рассказала им. Я не могла… Простите меня, все… Простите нас обеих… – Снова обрыв.
Майкл появился нервно, тревожно:
– Сэлли, милая, ну конечно, мы вас ни в чем не виним. Ни тебя, ни ее. Мы понимаем. Но мы должны знать, что вы им рассказали. Что им известно?
– О мыслях-образах. О Дэвиде и Розалинде. Они были почти уверены насчет них, но хотели подтверждения.
– О Петре тоже?
– Да… о-о-о! – последовал бесформенный всплеск раскаяния. – У нас не было выхода… Бедная малышка Петра… Но они знали. Правда! Только это могло объяснить, почему Дэвид и Розалинда взяли ее с собой. Этого нельзя было скрыть.
– О ком-нибудь еще?
– Нет. Мы сказали, что больше никого нет. По-моему, они нам поверили. Они продолжают задавать вопросы. Пытаются понять. Хотят знать, как мы делаем мысли-образы и на какое расстояние можем их передавать. Я вру им, что не более чем на 5 миль и что на таком расстоянии их еле можно разобрать. Кэтрин почти без сознания. Она не может передавать вам. Они продолжают допрашивать нас обеих, снова и снова. Если бы вы видели, что они с ней сделали… Кэтрин, милая… Ее ноги, Майкл, ее бедные ноги…
Образы Сэлли затуманились отчаянием и затем растаяли.
Больше никто не появился. Мы все были слишком глубоко потрясены. Со словами все иначе, их надо отобрать, потом понять, что ими хотели выразить, а мысли-образы ты просто чувствуешь в себе…
Солнце спускалось, и мы стали собираться, когда снова возник Майкл.
– Послушайте, – сказал он. – Они отнеслись к этой истории очень серьезно и очень напуганы нами. Обычно, когда Отклонение уходит из округа, его не преследуют. Без удостоверения личности или тщательного осмотра местным инспектором нигде не устроишься, так что, кроме Зарослей, деться некуда. А тут они взволнованы тем, что по нам ничего не видно. Мы жили среди них почти 20 лет, а они ничего не подозревали. Мы всюду сойдем за Норму. Поэтому в ход пущено обращение с описанием вас троих, где вы официально объявлены Отклонениями. Это означает, что вы нелюди и потому на вас не распространяются права и защита человеческого общества. Каждый, кто каким-либо образом поможет вам, совершит преступление, а тот, кто скроет ваше местопребывание, подлежит наказанию.
Этим вы объявлены вне закона. Любой может стрелять в вас без предупреждения, не боясь ничего. Объявлено небольшое вознаграждение тому, кто сообщит о вашей смерти и представит этому доказательства, но вознаграждение будет гораздо больше, если вас возьмут живьем.
Наступило молчание, мы пытались осмыслить сказанное.
– Я этого не понимаю, – сказала Розалинда. – А если мы пообещаем, что уедем отсюда совсем и никогда не вернемся?..
– Они боятся нас. Они хотят вас схватить и разузнать о нас побольше. Вот почему обещано такое большое вознаграждение. Теперь это не только вопрос о соответствии Истинному Образу, хотя они и пытаются именно так представить дело. Они увидели в нас реальную угрозу своему существованию. Вообразите, что нас гораздо больше, чем сейчас. Тех, кто может думать сообща, планировать, связываться друг с другом без всех этих ухищрений, слов и посланий. Да мы можем переиграть их в любую минуту. Им эта идея совсем не по нраву, и поэтому нас хотят уничтожить с корнем, пока нас не стало больше. Для них это вопрос выживания. И знаете, в этом они, может быть, и правы.
– Они собираются убить Сэлли и Кэтрин?
Этот вопрос неосторожно сорвался у Розалинды. Мы подождали ответа от кого-нибудь из девушек. Ответа не было. Мы не понимали, что это означает: они могли просто закрыть для нас свой ум, или спать в изнеможении, или, может быть, они уже мертвы… Майкл так не считал.
– Сейчас, когда они держат их крепко в руках, это маловероятно. Скорее это вызовет озлобление. Одно дело объявить нечеловеком новорожденного на основании его физических недостатков, другое дело – здесь. Тут дело гораздо более деликатное. Не так-то легко людям, которые знали их всю жизнь, принять такой приговор. Если их убить как нелюдей, это заставит многих отнестись к властям с сомнением и недоверием. Так всегда бывает, когда закону дают обратную силу.
– А нас можно убивать спокойно? – с горечью заметила Розалинда.
– Вы еще не пойманы и находитесь среди людей, которые вас не знают. А для чужих вы просто беглые нелюди.
Возразить на это было нечего. Майкл спросил:
– В какую сторону вы отправитесь ночью?
– Снова на юго-запад, – ответил я. – Мы думали задержаться и устроиться где-нибудь в Дикой местности, но теперь, раз любой охотник имеет право нас пристрелить, думаю, придется ехать дальше, в Заросли.
– Это лучше всего. Если вы сможете там спрятаться, хотя бы на какое-то время, мы попробуем, если удастся, создать видимость вашей смерти. Завтра я отправляюсь с поисковым отрядом, который пойдет на юго-восток. Я буду держать вас в курсе событий. А вы смотрите, если напоретесь на кого-то, стреляйте первыми.
На этом мы прекратили беседу. Розалинда закончила сборы. Мы разместили в корзинах поудобнее, чем прошлой ночью, наше имущество и залезли наверх. Я снова в левую корзину, а Петра и Розалинда, на этот раз вместе, в правую.
Розалинда, перегнувшись назад, шлепнула коня по громадному боку, и он тяжеловесно тронулся в путь.
Пока длились сборы, Петра вела себя необычайно тихо, теперь же она разразилась слезами и вся излучала горе. Она не хочет, раздавалось сквозь всхлипывания, попасть в Заросли, ее волновала встреча со Старухой Мэгги, с Волосатым Джеком и его семьей и другими жуткими персонажами детских сказок, которые нас там поджидали.
Было бы легче успокоить ее, если бы в нас самих не копошились остатки детских страхов и если бы у нас имелось сколько-нибудь ясное представление о том, что там творится на самом деле. А поскольку мы, как и большинство нормальных людей, знали слишком мало, то убедить Петру мы не могли и должны были снова страдать от последствий ее огорчения. Безусловно, всплески ее эмоций не били нас так сильно, как в прошлые разы. Мы уже по опыту знали, как от них защититься, но все-таки это очень изматывало. Прошло почти полчаса, пока Розалинда смогла как-то приглушить эти всеподавляющие страсти, и тогда обеспокоенно ворвались наши.
– В чем дело на этот раз? – раздраженно спросил Майкл.
Мы объяснили. Майкл смягчился и обратился к Петре. Медленно, в ясных мыслях-образах он стал рассказывать ей о том, что Заросли – это не какое-то заколдованное место. Большинство жителей там просто несчастные невезучие люди. Их забрали из дома, многих еще детьми, а старшим пришлось бежать туда просто потому, что они не совсем похожи на других людей. В Зарослях они должны жить потому, что больше их нигде не оставляют в покое. Некоторые из них действительно выглядят очень странно и смешно, но они в этом не виноваты. Если бы у нас случайно по ошибке был лишний палец на руке или, скажем, третье ухо, то нас бы тоже отослали в Заросли, хотя внутри мы оставались бы точно такими людьми, как сейчас. На самом деле не так уж важно, как человек выглядит снаружи, к этому легко привыкнуть, а…
Но в этом месте Петра прервала его:
– Кто тут еще другой? – поинтересовалась она.
– Какой другой? Что ты имеешь в виду? – спросил он.
– Ну, тот, кто передает мысли-образы, которые смешиваются с твоими, – объявила она.
Наступила пауза. Я сразу открылся полностью, но не смог поймать никаких мыслей-образов.
– Я не улавливаю, – последовало от Майкла, Марка, Рэчель. – Наверное, это…
Петра подала быстрый сильный сигнал, на словах это было бы что-то вроде нетерпеливого «заткнитесь!».
Мы притихли в ожидании.
Я заглянул в другую корзину. Розалинда, полуобняв Петру, внимательно смотрела на нее. Глаза Петры были закрыты, как будто она вся обратилась в слух. Наконец она слегка расслабилась.
– Что это такое? – спросила ее Розалинда.
Петра открыла глаза. Ответ последовал не слишком четкий, она была озадачена.
– Кто-то задает вопросы. По-моему, женщина, которая очень, очень, очень далеко. Она говорит, что уже раньше ловила мои мысли, когда я боялась. Она хочет знать, кто я и где я нахожусь. Сказать ей?
Мгновение мы колебались. Потом Майкл возбужденно спросил, согласны ли мы. Мы ответили утвердительно.
– Давай, Петра, расскажи ей, – сказал он за всех.
– Но я должна буду делать это очень громко. Она ведь так далеко, – предупредила Петра.
Хорошо, что она нам это сказала. Если бы она начала сразу, когда наше сознание было открыто, она бы нас просто выжгла. Я закрыл ум и постарался сосредоточить все внимание на мысли о том, куда нам ехать. Это немного помогло, но, конечно, не являлось настоящей защитой.
Петра передавала очень простые образы, как и должно быть в ее возрасте, но они вонзались в меня с невероятной мощью и яркостью. Я был ошеломлен и оглушен.
В какой-то промежуток Майкл издал что-то вроде «фью-у» и тут же получил, как и раньше, «заткнись» от Петры. Потом перерыв, потом снова ослепляющая передача. Когда все стихло, Майкл осведомился:
– Где она?
– Там, далеко, – ответила Петра.
– Спасибо…
– Она показывает на юго-запад, – разъяснил я.
– Дорогая, ты спросила у нее название местности? – поинтересовалась Розалинда.
– Да, но оно ничего не означает, только то, что оно из двух частей и в нем много воды, – туманно ответила Петра словами. – А она не понимает, где я.
– Скажи, чтобы она передала образы букв, – предложила Розалинда.
– Но я не умею читать, – со слезами возразила Петра.
– Да, дорогая, это очень неудобно, – согласилась Розалинда, – но по крайней мере мы можем их передать. Я буду передавать тебе образы букв по одному, а ты будешь пересылать их ей. Попробуем?
Петра с сомнением согласилась.
– Хорошо, – сказала Розалинда. – Берегитесь все. Мы начинаем.
Она изобразила «Л», и Петра передала ее с сокрушительной силой. Розалинда продолжила: «А» – и так далее, пока не сложила слово полностью.
– Она поняла, – сообщила нам Петра, – но она не знает, где находится Лабрадор. Она говорит, что постарается разузнать. Она хочет передать нам свои буквы. Но я сказала ей, что это ни к чему.
– Ну как же ни к чему, дорогая. Ты получишь их от нее и покажешь нам; только мягче, чтобы мы могли их прочесть.
И вот мы получили первую букву. Это была «Z». Нас постигло разочарование.
– Может, она читает ее перевернуто и это «S»? – предположил Майкл.
– Нет, это не «S», а «Z», – со слезами настаивала Петра.
– Не обращай на них внимания. Продолжай! – сказала Розалинда.
Постепенно выстроилось все слово.
– Что ж, остальные вполне нормальные буквы, – одобрил Майкл. – Силандия – по-видимому.
– Не Силандия, а Зеландия, – упрямо повторила Петра.
– Но, дорогая моя, Зеландия – это бессмыслица, а Силандия означает – земля в море.
– К вашему сведению, – добавил я с сомнением. – По рассказам дяди Акселя, море гораздо больше, чем можно себе представить.
В этот момент нас всех опять заглушило, это возмущенная Петра возобновила разговор с неизвестной женщиной. Закончив, она торжествующе объявила:
– Это «Z». Она говорит, что эта буква отличается от «S». Она похожа на жужжание пчел.
– Хорошо, хорошо, – успокоил ее Майкл. – Спроси ее, где это так много моря.
Ответ Петры не заставил себя ждать:
– Да. Земля эта состоит из двух частей, и вокруг море. Там, где находится эта женщина, можно увидеть солнце, которое освещает все на многие мили кругом. Все такое голубое…
– Это в середине-то ночи? – удивился Майкл. – Она сошла с ума.
– Там, где она живет, сейчас день. Она мне показала, – ответила Петра, – это место, где много, много домов, не таких, как в Вэкнаке, а гораздо больших. А по дорогам там бегают смешные повозки без лошадей. А в воздухе какие-то штуки, у которых наверху что-то мелькает.
Я вздрогнул, как от удара: в этом описании я узнал видение моих детских полузабытых снов. Ворвавшись в разговор, я повторил их яснее, чем показала Петра, – белые блестящие штуки, похожие на рыб.
– Да, такие, – согласилась Петра.
– Что-то тут не так, – вставил Майкл. – Дэвид, ты-то откуда знаешь?
Я оборвал его и предложил:
– Пусть Петра узнает все, что сможет. А разбираться будем потом.
И снова мы постарались как могли защититься от этого, казалось, одностороннего разговора, который Петра вела таким возбужденным криком.
Мы медленно продвигались через лес. Из-за того, что мы старались не оставлять следов, движение наше было очень затруднено. Луки мы держали наготове, чтобы применить их в любой момент. При этом ветки постоянно вынуждали нас низко пригибаться и следить, чтобы они не выбили луки из наших рук. Риск встретить людей был невелик, но мы легко могли наткнуться на отощавшего зверя. К счастью, слышались только шорохи убегавших животных. Возможно, их отпугивали размеры коней-гигантов. А значит, несмотря на свои характерные следы, эти лошади давали нам хоть какое-то преимущество.
В этих местах летние ночи коротки. Мы двигались вперед, пока не начало светать, и тогда снова нашли поляну для отдыха.
Расседлывать коней мы не рискнули: тяжелые вьючные седла и корзины можно было поднять, только перекинув веревку через сук дерева, а значит, быстро уехать мы бы не смогли. Как и накануне, мы только стреножили коней.
За едой я поговорил с Петрой о том, что показала ей незнакомка. Чем больше Петра рассказывала, тем больше я волновался. Почти все совпадало с теми снами, которые я видел маленьким. Таким нежданным облегчением было узнать, что такое место действительно есть на свете, что мне снилась не жизнь Прежних Людей, а что-то существующее где-то в мире сейчас. Но Петра устала, так что, как мне ни хотелось узнать побольше, пришлось прекратить расспросы и дать ей с Розалиндой улечься спать.
Сразу после восхода солнца со мной взволнованно связался Майкл:
– Дэвид, они напали на ваш след. Из-за того человека, которого убила Розалинда: его отыскала его собака, а потом они обнаружили следы коней-гигантов. Наш отряд поворачивает назад на юго-запад, чтобы присоединиться к охоте на вас. Вам надо немедленно двигаться в путь. Где вы сейчас?
Я мог только сказать ему, что, по нашим расчетам, мы должны находиться в нескольких милях от Диких Земель.
– Тогда в дорогу, – сказал он, – чем дальше вы уйдете, тем больше потребуется времени, чтобы обходной отряд перерезал вам путь.
Совет казался разумным. Я разбудил Розалинду и объяснил ей ситуацию. Через десять минут мы с полусонной Петрой снова двинулись в путь. Скорость сейчас была важнее сохранения тайны, поэтому мы выехали на первую же дорогу, ведущую на юг, и пустили коней тяжелой рысью.
Дорога шла не прямо, а следовала изгибам местности, но общее направление нам подходило. Примерно десять миль мы проехали без всяких неприятностей, а потом дорога повернула, и мы увидели, что нам навстречу скачет всадник, что он уже в 50 ярдах от нас.

13

У этого человека не было никаких сомнений, кто мы, потому что, едва завидев нас, он бросил поводья и стал сдирать с плеч лук. Прежде чем он успел натянуть тетиву, мы спустили свои. Но мы еще не приноровились к движению коней-гигантов и поэтому промахнулись. Он метил лучше: его стрела пролетела между нами, ободрав голову нашего коня. Вторым выстрелом я промахнулся, но Розалинда попала его лошади прямо в грудь. Конь попятился, чуть не скинув седока, повернулся и помчался прочь от нас. Я послал стрелу вдогонку, и она попала коню в зад. Он прыгнул в сторону, сбросил человека в кусты и помчался во весь опор по дороге впереди нас.
Мы миновали упавшего, не останавливаясь. Он съежился в стороне, когда громадные копыта простучали в каких-нибудь двух футах от его головы. На следующем повороте мы оглянулись и увидели, что он сел и осматривает свои ушибы. Самое неприятное было то, что теперь впереди нас мчался, разнося тревогу, раненый конь без седока.
Через две мили полоса леса внезапно оборвалась, и мы увидели, что находимся на краю узкой возделанной долины. До видневшихся вдали деревьев надо было пересечь примерно полторы мили открытой местности. Большую часть ее занимало пастбище, на котором за изгородью паслись овцы и другой скот. Слева совсем рядом с нами простиралось засеянное поле. Молодые всходы на нем были похожи на овес, но настолько отклоняющийся от нормы, что у нас дома его давно бы сожгли.
Вид его очень нас ободрил, потому что это означало, что мы почти достигли Диких Земель, где невозможно было сохранять чистоту породы.
Дорога плавно спускалась вниз к ферме, вернее, к кучке хижин и сараев. На открытом пространстве между ними, служившем двором, мы увидели четырех женщин и двоих мужчин, собравшихся вокруг коня. Они внимательно его рассматривали, и нам было ясно, что это за конь. Очевидно, он только что прискакал, и они гадали о судьбе седока.
Мы решили ехать прямо, чтобы не дать им времени схватиться за оружие и снарядить погоню. Они были так поглощены осмотром коня, что мы успели покрыть половину расстояния до дальнего леса, прежде чем они нас заметили.
Кто-то из них поднял глаза, потом и другие повернулись и уставились на нас.
Они явно никогда в жизни не видели коней-гигантов, и зрелище этих чудовищ, галопом приближающихся к ним, и громовой стук копыт заставили их окаменеть от изумления. Нарушил эту молчаливую неподвижность конь посредине: он попятился, заржал и рванулся прочь, сметая людей со своего пути. Стрелять не понадобилось. Вся группа рассыпалась под защиту хижин, и мы без помехи промчались через двор.
Дорога сворачивала влево, но Розалинда направила коня-гиганта прямо, к полосе леса. Жерди валились, как прутья, когда мы, не убавляя скорости, проскакали через поля, оставив за собой след из сломанных изгородей.
На краю леса я оглянулся. Люди на ферме вышли из укрытий и, размахивая руками, глазели нам вслед.
Через три-четыре мили мы снова выехали на открытую местность, но она не была похожа ни на что виденное нами ранее. Всю ее заполонили кусты, заросли, спутанные растения. Трава росла в основном грубая, широколистая; в некоторых местах она поднималась ввысь гигантскими чудовищными клоками острых пластин, достигавших длины в восемь – десять футов.
Около двух часов мы пробирались между ними, придерживаясь общего направления на юго-запад. Потом заехали в рощицу из странных, но нормального размера деревьев. Это было хорошее укрытие: в ней нашлось несколько полянок, на которых росла трава более или менее обычного вида, вроде бы подходящая для корма коням. Мы решили остановиться здесь ненадолго и поспать.
Пока я стреноживал коней, Розалинда расстелила одеяла, и уже вскоре мы жадно поглощали еду. Вокруг было мирно и тихо, как вдруг Петра включилась в свои ослепляющие переговоры, да так внезапно, что я прикусил язык.
Розалинда зажмурилась и приложила руку ко лбу.
– Ради всего святого, детка! – воскликнула она.
– Извините, я забыла, – небрежно проговорила Петра.
С минуту она сидела, склонив голову немного набок, а потом сказала:
– Она хочет поговорить с кем-нибудь из вас. Она говорит, может быть, вы все же попытаетесь услышать ее, а она будет думать как только сможет громко.
– Хорошо, – согласились мы, – но ты будь потише, а то ты нас ослепляешь.
Я старался изо всех сил, напрягаясь до предела своей чувствительности, но ничего не уловил – или, вернее, почти ничего: лишь легкое теплое дуновение.
Мы снова расслабились.
– Бесполезно, – сказал я. – Петра, ты должна сказать ей, что мы не можем услышать ее. Берегитесь все.
Мы постарались как могли заглушить последовавшую передачу, а потом Петра прибила яркость мысли ниже ослепляющего уровня и начала показывать, что ей передали. Присланные ей мысли-образы по необходимости были очень простые, чтобы Петра могла их повторить, даже не понимая смысла. В результате для нас они выглядели как детский лепет, да еще многократно повторенный, чтобы мы наверняка их поняли. Вряд ли можно объяснить словами, как именно шла эта передача, но, в конце концов, важен был общий смысл, а он дошел до нас достаточно ясно.
Главным в сообщении являлось то – и это подчеркивалось особенно настоятельно, – что важны не столько мы, сколько Петра. Ее надо защитить во что бы то ни стало. Она обладала силой передачи мыслей, неслыханной для человека, не имеющего специальной подготовки. Петра – это самородок необычайного значения. К нам уже идут на помощь, а пока мы должны стараться выгадать время и, главное, оберегать Петру. Ее безопасность, а не нашу мы должны были обеспечивать любой ценой.
Вообще передавалось еще много всякой всячины, но менее ясно, как-то смазанно. Но это главное мы уловили очень четко.
– Вам понятно? – спросил я остальных, когда передача закончилась.
Всем было понятно. Майкл откликнулся:
– От этого голова кругом идет. Несомненно, Петра обладает замечательной силой передачи, несравнимой с нашей. Но странно, эта женщина так выражалась, будто ее особенно удивило, что такое явление обнаружилось среди дикарей. Вы обратили внимание, ее можно было понять так, будто мы дикари.
– Не сомневайся, она имела в виду именно это, – подтвердила Розалинда.
– Это какое-то недоразумение, – вмешался я. – Наверное, Петра каким-то образом создала у нее впечатление, что мы Люди Зарослей. А что касается… – Тут меня просто затопил возмущенный протест Петры.
Я постарался как мог не обращать на нее внимания и продолжал:
– А что касается помощи, здесь тоже какое-то недоразумение. Она находится где-то на юго-западе от нас, а всем известно, что в том направлении лежат на много миль Дурные Земли. Даже если они где-то кончаются, она находится на другом их краю. Чем, спрашивается, она может нам помочь?
Розалинда отказалась это обсуждать.
– Давайте подождем, и все объяснится, – предложила она, – а сейчас я хочу только спать.
Я хотел того же, и так как Петра уже отоспалась в корзине, мы велели ей внимательно следить за обстановкой и тут же разбудить нас, если она услышит или увидит что-либо подозрительное. Мы с Розалиндой заснули, едва преклонив головы.

Проснулся я от того, что Петра трясла меня за плечо. Солнце почти село.
– Майкл зовет, – объяснила она.
Я освободил сознание для него.
– Они снова напали на ваш след. Какая-то маленькая ферма на самом краю Дикой Земли. Вы проскакали через нее. Припоминаешь?
Я вспомнил, и он продолжал:
– Туда сейчас движется один из отрядов. Как только рассветет, они пойдут по вашему следу. Лучше поскорей отправляйтесь в путь. Я не знаю, ждут ли вас впереди. Вполне возможно, что кто-то с запада попытается отрезать вас. Во всяком случае, ручаюсь, что этой ночью они еще будут разбиты на маленькие группки. Они не рискнут расставить посты цепью по одному, так как известно, что здесь рыщут Люди Зарослей. Если повезет, вы сможете проскочить между ними.
– Ладно, – устало согласился я и задал вопрос, который давно волновал меня: – Что с Сэлли и Кэтрин?
– Не знаю. Они не отвечают. Да и расстояние уже стало очень велико. Кому-нибудь известно, как там?
Включилась Рэчель, из-за отдаленности от нас она была едва уловима:
– Кэтрин потеряла сознание. С тех пор ничего не понятно. Мы с Марком боимся. – Она стихла и явно не хотела продолжать.
– Говори, – подтолкнул ее Майкл.
– Ну, мы думаем… Кэтрин так долго без сознания… как будто она… умерла.
– А Сэлли?
Мы почувствовали еще большее нежелание говорить.
– Мы считаем… мы боимся, что с ее разумом не все в порядке… От нее пришло только несколько бормотаний. Очень слабых и совсем бессмысленных. Поэтому мы боимся… – Она расстроенно притихла.
Молчание. Потом Майкл начал передавать твердо и жестко:
– Ты понял, Дэвид, что это означает? Они испугались нас. Готовы замучить нас до смерти, если мы попадем к ним в руки, лишь бы узнать о нас побольше. Ты не должен ни в коем случае допустить, чтобы они схватили Розалинду или Петру. Лучше убить их самому, чем позволить издеваться над ними. Понимаешь?
Я поглядел на Розалинду, спящую рядом со мной, на ее волосы, в которых играли алые отблески заходящего солнца, и подумал о муках Кэтрин, которые мы чувствовали. От мысли, что ей и Петре придется испытать подобное, я содрогнулся.
– Да, – ответил я ему и остальным. – Да, я все понял.
Некоторое время я ощущал их поддержку, ободрение, а потом возникла пустота.
Петра, скорее удивленная, чем напуганная, посмотрела на меня и с серьезным видом спросила словами:
– Почему он сказал, что ты должен убить Розалинду и меня?
Я собрался с мыслями и ответил ей, стараясь, чтобы мои слова прозвучали как что-то обыденное и само собой разумеющееся:
– Это только если они нас поймают.
Поразмышляв, она спросила раздумчиво:
– Почему?
Я попытался объяснить:
– Видишь ли, мы не похожи на них, потому что они не могут передавать друг другу мысли-образы. А обычные люди, когда другие люди не похожи на них, боятся…
– Почему они должны нас бояться? Мы же не делаем им ничего плохого? – прервала она меня.
– Я не знаю точно почему, – ответил я. – Но они боятся. Об этом не рассуждают, а просто чувствуют. И чем они сами невежественней, тем сильнее они хотят, чтобы все были на них похожи. А как только они пугаются, то становятся страшно жестоки и мучают тех, кто в чем-то отличается от них…
– Почему? – снова спросила Петра.
– Делают так, и все. Если они нас поймают, то замучают совсем.
– Я не понимаю почему? – настаивала Петра.
– Так уж повелось на свете. Все это очень сложно и довольно страшно. Вырастешь – поймешь. А сейчас главное, что мы не хотим, чтобы тебя с Розалиндой мучили. Ты помнишь, как ошпарила ногу кипятком? Так вот, будет гораздо больнее. Умереть намного лучше. Ты как бы заснешь, и они не смогут тебя добудиться, чтобы мучить.
Я посмотрел на Розалинду. Ее грудь тихо вздымалась во сне, случайная прядь волос упала на щеку: я бережно отвел ее и тихо поцеловал. Розалинда не проснулась.
Вдруг Петра начала:
– Дэвид, когда ты убьешь меня и Розалинду…
Я обнял ее.
– Тише, дорогая. Этого не случится, мы не дадим поймать себя. Давай разбудим ее, но не станем рассказывать ей об этом. Она огорчится. Пусть это будет наш секрет, ладно?
– Ладно, – согласилась Петра и слегка потянула Розалинду за волосы.
Мы решили сначала поесть, а потом уже двигаться в путь, когда станет совсем темно и дорогу будут освещать звезды.
За едой Петра была необычайно молчалива. Я решил сперва, что она все еще думает о нашем недавнем разговоре, но, как оказалось, ошибся: спустя некоторое время она прервала свои размышления, оживленно сообщив нам:
– Эта Зеландия забавное место. Там все могут передавать мысли-картинки. Или почти все. И никто никого за это не хочет мучить.
– А, я вижу, пока мы спали, ты успела поговорить, – заметила Розалинда. – Должна сказать, что для нас так гораздо удобнее.
Петра не стала обращать внимания на ее слова и продолжала:
– Только не все там умеют передавать хорошо. Большинство из них похожи на тебя и Дэвида (это было сказано снисходительно) – но она может передавать намного лучше других. У нее двое детей, и она думает, что они тоже смогут хорошо передавать. Только они еще очень маленькие. Но она считает, что вряд ли они будут передавать так хорошо, как я. Она говорит, что я могу создавать самые сильные мысли-картины, лучше всех, – заключила она самодовольно.
– Меня это ничуть не удивляет, – ответила ей Розалинда. – Чему тебе надо выучиться, так это делать хорошие  мысли-картины, а не просто крикливые, – добавила она отрезвляюще.
Но Петру эти слова не смутили:
– Она говорит, что, если я буду работать над этим, я стану передавать еще лучше. А когда я вырасту, у меня обязательно должны быть дети, которые тоже смогут делать сильные мысли-картины.
– Должны быть дети?! Вот как! – сказала Розалинда. – А зачем? По-моему, до сих пор от этих мыслей-картин были одни лишь неприятности.
– Только не в Зеландии, – покачала головой Петра. – Она говорит, что там все хотят их делать, и люди, которые не очень умеют это, изо всех сил тренируются, чтоб научиться делать их лучше.
Мы задумались над ее словами. Я вспомнил рассказы дяди Акселя о далеких краях за Черным Побережьем, где Отклонения считают себя Истинным Образом, а всех остальных Мутантами.
Она говорит, дополнила Петра, что люди, которые могут общаться только при помощи слов, многое теряют. Она сказала, что мы должны их жалеть, потому что, как бы они ни пытались, им никогда по-настоящему не узнать друг друга. Они навсегда останутся сами по себе, и никогда им не думать сообща.
– В настоящий момент не могу сказать, что очень им сочувствую, – заметил я.
– А она говорит, что их надо жалеть, потому что по сравнению с теми, кто умеет передавать мысли-картинки, они обречены вести нудную, скучную жизнь, – назидательно сообщила Петра.
Мы не перебивали ее болтовню. Не все, что она говорила, имело для нас смысл, возможно, она не все правильно поняла, но одно было совершенно ясно: эти зеландцы, кто бы они ни были, очень высоко себя ценили. Начинало казаться, что Розалинда не ошиблась, когда предположила, что слово «дикари» в их понимании относится к обычным жителям Лабрадора.
Звезды ярко сияли, когда мы снова пустились в путь, по-прежнему пробираясь между зарослями и чащобами на юго-запад. Помня о предупреждении Майкла, мы двигались по возможности тихо, внимательно стараясь уловить малейшие признаки погони. Однако на несколько миль вокруг ничего не было слышно, кроме мерного приглушенного топота копыт коней-гигантов, поскрипывания сбруи и корзин да иногда шума убегающих с нашей дороги зверьков.
Примерно через три часа мы начали различать впереди неясную полосу, более темную, чем ночь. Вскоре она выросла над нами, превратившись в черную стену леса.
Во мраке нельзя было разобрать, насколько густым он был, и потому казалось наиболее правильным просто подъехать к нему поближе и уже тогда, если лес окажется непроходимым, двигаться вдоль его края, пока не найдется какой-нибудь просвет между деревьями.
Так мы и решили, но, когда до леса оставалось не более ста ярдов, сзади вдруг безо всякого предупреждения раздался выстрел, и пуля просвистела мимо нас.
Оба коня испугались и присели. Я чуть не вылетел из корзины. Попятившиеся было исполины рванули вперед, и связывавшая их веревка с треском лопнула. Второй конь помчался прямо к лесу, но затем свернул налево. Наш бросился за ним. Мы ничего не могли поделать, кроме как сжаться в корзине под градом комьев грязи и камней, летевших из-под копыт переднего коня, и положиться на судьбу.
Где-то сзади снова раздался выстрел, но он только добавил нам скорости…
Какое-то время мы скакали тяжелым, сотрясающим землю галопом. Вдруг впереди немного слева что-то вспыхнуло. При звуке выстрела наш конь на скаку отпрыгнул вбок, свернул направо и помчался в лес. Мы до предела съежились в корзинах, пока он продирался сквозь деревья.
Нам просто повезло, что мы въехали в лес там, где стволы больших деревьев отстояли довольно далеко друг от друга. Но, несмотря на это, становилось жутко, когда ветки деревьев били и дергали корзины во время этой сумасшедшей скачки.
Конь-гигант рассекал лес – уклонялся от больших деревьев, продирался через мелкие, сокрушая их своим весом, так что ветки и сучья только трещали и обламывались.
Разумеется, вскоре конь замедлил бег, но его паническое стремление убраться подальше от выстрелов не уменьшалось. Я должен был держаться руками, ногами, всем телом, чтобы меня не разбило в корзине в лепешку, не осмеливаясь поднять голову даже для беглого взгляда, чтобы какой-нибудь сук не сшиб ее напрочь. Не знаю, преследовали нас или нет, скорее всего – нет. Во-первых, среди деревьев было еще темнее, чем на открытом пространстве, и кроме того, конь обычного размера, вероятнее всего, распорол бы себе брюхо при попытке проскакать по нашему следу через торчащие, как колья, обломанные стволы, которые оставлял за собой наш конь.
Постепенно исполин успокаивался, скорость и ярость его порыва пошли на убыль, и наконец он начал выбирать дорогу, а не переть напролом. Вскоре слева от нас деревья поредели. Розалинда, высунувшись из корзины, подхватила поводья и направила коня в ту сторону. Мы выехали на узкое открытое пространство и снова увидели звезды над головой. В их слабом свете нельзя было разглядеть, просека это или естественная прогалина. Мы остановились на минуту в нерешительности, раздумывая, стоит ли рисковать, но потом сочли, что преимущества легкой дороги для нас более важны и выгодны, чем для преследователей, и повернули вдоль прогалины на юг. Треск ветвей сбоку от нас заставил меня и Розалинду резко обернуться и взять луки на изготовку, но оказалось, что это всего-навсего второй конь-гигант. С радостным ржанием он рысью выскочил из леса и пристроился за нами, как будто его все еще удерживала веревка.
Местность стала более пересеченной. Дорога наша извивалась мимо скал, спускалась в овраги и оставляла позади ручьи. Иногда она шла по относительно открытым участкам, иногда ветви деревьев смыкались над нашими головами. Теперь мы поневоле продвигались медленно. По нашим расчетам, мы уже находились в Зарослях.
Трудно было сказать, рискнет ли погоня последовать за нами сюда. Мы попытались узнать об этом у Майкла, но он не ответил, по-видимому, спал. Не могли мы также определиться с тем, не пора ли нам избавиться от привлекающих внимание коней-гигантов: прогнать, например, их в одну сторону, а самим пешком отправиться в другую. Не имея сведений, трудно было на что-либо решиться. Глупым казалось избавляться от коней, не обладая уверенностью, что погоня не последует за нами в Заросли. Если они пойдут на это, то, продвигаясь днем, легко нагонят нас, потому что при свете можно ехать гораздо быстрее, чем сейчас, в темноте. И вообще мы очень устали, и нас совсем не прельщала перспектива ходьбы. Еще раз попытались мы связаться с Майклом, но безуспешно. А через мгновение у нас не осталось даже возможности выбора.
Мы въехали на участок, где ветви деревьев смыкались, образуя темный тоннель, по которому кони пробирались медленно и осторожно. Внезапно прямо на меня что-то свалилось, вминая в корзину. Не было никакого предупреждающего звука, никакой возможности поднять лук. Я почувствовал на себе тяжесть, от которой у меня сперло дыхание, потом перед глазами посыпались искры, и наступила тьма.

14

Я медленно приходил в себя, долго пребывая в каком-то полузабытьи.
Меня звала Розалинда, настоящая Розалинда, внутренняя, которая очень редко показывалась на свет.
Другая Розалинда, практичная, умелая, была не она, а всего лишь ее продуманный образ. Я помнил, как она начала его создавать еще в ту пору, когда была трепетным, пугливым, но очень решительным ребенком. Пожалуй, раньше всех нас она осознала, что находится во враждебном мире, и обдуманно вооружила себя против него. Панцирь нарастал медленно, пластина за пластиной. Я наблюдал, как она подыскивала себе оружие, училась пользоваться им, как тщательно создавала она себе личину и как носила ее с таким постоянством, что временами даже сама начинала в нее верить.
Я любил девушку, которую могли видеть все. Любил ее высокую тонкую фигуру, наклон шеи, ее маленькие острые груди и длинные стройные ноги, и то, как она двигалась, и уверенность ее рук, и губы ее, когда она улыбалась. Я любил ее бронзово-золотые волосы, тяжелым шелком ложившиеся в руку, атласную кожу ее плеч, бархат щек, и теплоту ее тела, и запах ее дыхания.
Любить все это было легко, слишком легко. Это мог любить каждый. Однако именно все это нуждалось в защите, в панцире ее независимости и невозмутимости, в этом выражении практичной и решительной самостоятельности, в безразличной и отрешенной манере поведения.
Все эти качества никак не могли вызвать к себе нежность, а временами они просто отталкивали, но тот, кто видел, как и почему они появились, не мог не восхищаться ими хотя бы как воплощением торжества искусства над природой.
Но сейчас меня звала внутренняя Розалинда, звала нежно и горестно, оружие ее было отложено, сердце открыто.
Слова не говорили.
Существуют слова, которые в устах поэта могут рассказать о мерцающей дымке любви, но во всем остальном они так неуклюжи, так невыразительны!
Моя любовь полилась к ней, ее – ко мне. Моя успокаивала и гладила, ее – ласкала. Расстояние, различия между нами исчезли. Мы соприкасались, соединялись, сливались в одно целое. Не было больше ЕЕ и МЕНЯ существовали только – МЫ ВМЕСТЕ. Мы совершили краткий побег из одиночной камеры, и этот нераздельный мир принадлежал нам обоим…
Никто на свете не знал потаенную Розалинду. Даже Майкл и все наши могли уловить только случайные проблески ее души. Они не знали, какой ценой была создана внешняя Розалинда. Никто из них не видел мою милую, нежную Розалинду, жаждущую убежища, любви и доброты, саму напуганную своей выстроенный защитной оболочкой, но страшащуюся остаться один на один со всем миром без нее.
Время – ничто. Возможно, мы слились воедино только на мгновение. Важно, что это было, а не сколько длилось.
Но вот мы разделились, и я очнулся для окружающего мира и увидел бледно-серое небо, ощутил ужасное физическое неудобство и услышал тревожные расспросы Майкла о том, что со мной случилось. С большим трудом я попытался собраться с мыслями.
– Не знаю. Что-то ударило меня, но сейчас я вроде бы в порядке. Только голова болит, и мне очень неудобно.
Лишь во время ответа я сообразил, почему мне так неуютно: я по-прежнему находился в корзине, но был запихнут в нее, как какая-нибудь вещь, а сама корзина, как и раньше, раскачивалась в такт движению лошади. Майкл мало что смог почерпнуть из моего сообщения и обратился к Розалинде.
– Они прыгнули на нас сверху, с деревьев. Их было четверо или пятеро. Один приземлился прямо на голову Дэвида, – объяснила Розалинда.
– Кто они? – спросил Майкл.
– Люди Зарослей, – ответила она.
Я вздохнул с облегчением. Я-то подумал, что преследователи обошли нас сбоку. Я собрался спросить, как обстоят дела с погоней, как вдруг Майкл поинтересовался:
– Это в вас стреляли прошлой ночью?
Я рассказал про выстрелы, но добавил, что, может быть, стрельба была не только здесь.
Но Майкл разочарованно объяснил:
– Нет, стрельба была только в одном отряде. Я надеялся, что они ошиблись, что след ложный. Нас всех собирают вместе. Они считают, что рискованно забираться в Заросли мелкими группами. Мы должны объединиться и выступить в поход примерно через четыре часа. Они рассчитывают, что нас будет около сотни. Решено, что если мы столкнемся с Людьми Зарослей, то зададим им хорошую взбучку, чтобы потом с ними не возиться. Вам лучше избавиться от коней-гигантов, их следы вам не замаскировать.
– Твой совет немного опоздал, – сказала Розалинда. – Я со связанными руками в корзине на первом коне, а Дэвид в корзине на втором.
– А где Петра? – с тревогой спросил Майкл.
– С ней все в порядке. Она на моем коне в другой корзине, братается со своим стражем.
– Как все-таки дело было? – настойчиво переспросил Майкл.
– Ну, сначала они спрыгнули на нас, а потом еще другие вышли из-за деревьев и схватили коней под уздцы. Они спустили вниз Дэвида и заставили сойти вниз нас с Петрой. Потом они немного поспорили и решили, что от нас надо избавиться. Погрузили нас снова в корзины, на каждого коня посадили по своему человеку и отправили нас той же дорогой, какой мы и следовали.
– То есть глубже в Заросли?
– Да.
– Это направление сейчас, пожалуй, самое лучшее, – заметил Майкл. – А вообще какое у них настроение? Угрожающее?
– Да нет. Они только тщательно следят, чтобы мы не сбежали. Они, кажется, представляют себе, кто мы, но не уверены, как с нами поступить. Поэтому и спорили. А вообще-то их, по-моему, больше всего интересуют кони-гиганты. Человек, который сидит на нашем коне, совершенно безобиден. Но разговаривает он с Петрой как-то странно, чересчур серьезно. Мне кажется, что он немного придурковатый.
– Можешь ты разузнать, что они собираются с вами делать?
– Я спрашивала, но, по-моему, он и сам не знает. Ему только было приказано доставить нас куда-то.
– Ну что ж. – На этот раз Майкл тоже был растерян. – Поживем – увидим. Больше вроде ничего не сделаешь. Но, наверное, лучше сказать ему, что мы вас преследуем.
И на этом Майкл пока оставил нас.
Я начал дергаться и извиваться. Наконец с некоторым трудом я сумел подняться на ноги в качающейся корзине. Человек, сидевший в другой, поглядел на меня вполне дружелюбно.
– Эй, там, – сказал он коню-гиганту и, придержав поводья, скинул с плеча кожаную флягу и перекинул на ремне ко мне. Я открыл ее, с благодарностью отпил немного и перекинул обратно ему. Мы тронулись дальше.
Теперь я мог осмотреться как следует. Вокруг была уже не густая чаща, а просто довольно лесистая местность. Даже беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы убедиться в правоте слов моего отца, когда он говорил, что в этих краях Норма является посмешищем. Я не мог назвать с уверенностью ни одного дерева.
Знакомый ствол поддерживал неправильную крону, узнаваемого вида ветви были покрыты листьями искаженной формы, и кора деревьев тоже оставляла желать лучшего. Какое-то время слева от нас все заслонила стена фантастически переплетенных между собой кустов куманики, ощетинившихся колючками величиной с лопату. В другом месте целая полоса земли выглядела как высохшее русло реки, заполненное большими валунами, но эти валуны оказались круглыми грибами, тесно сросшимися друг с другом. Там были деревья со стволами настолько мягкими, что они не могли стоять прямо и потому пригибались к земле и стелились по ней. Тут и там встречались крохотные рощицы миниатюрных деревьев, съежившихся, узловатых и очень старых на вид.
Я снова исподтишка глянул на человека в другой корзине. Казалось, в нем нет ничего явно неправильного, разве только был он очень грязным, как, впрочем, и его изодранная одежда и мятая шапка. Он поймал мой взгляд и спросил:
– Никогда раньше не бывал в Зарослях, парень?
– Нет, – ответил я. – Все они так выглядят?
Он ухмыльнулся и покрутил головой.
– Здесь ничего не выглядит так же. Поэтому Заросли и называются Зарослями. Здесь пока почти ничего не растет согласно своей породе.
– Пока? – переспросил я.
– Конечно. Со временем все устоится. Дикие Земли тоже когда-то были Зарослями, а сейчас они намного стабильнее, точно так же и те места, откуда вы пришли, когда-то были Дикими Землями, а теперь устоялись еще больше. Я так понимаю, что Бог испытывает наше терпение, раскладывает свой пасьянс, но что-то очень уж заигрался.
– Бог? – усомнился я. – Нас всегда учили, что в Зарослях правит Дьявол.
Он качнул головой:
– Это они там так говорят. Нет, парень, это в ваших краях бродит старый Дьявол и выглядывает своих. Все они там высокомерные. Как же, Истинный Образ и все такое… Хотят быть похожими на Прежних Людей. Бедствие ничему их не научило… Прежние Люди тоже считали, что они превыше всех. У них были идеалы, они точно знали, как все в мире должно быть устроено. Все, к чему они стремились, это закрепить все как им удобнее и поддерживать в таком виде. Ну а поскольку их идеи были идеальнее, чем у Господа Бога, то все жили бы прекрасно. Но, – покачал он головой, – не сработало это, парень. Не могло сработать. Они не были последним словом Господа Бога, как им казалось. У Бога нет последнего слова. Если бы было, то Он бы умер. А Он жив. Он так же меняется и растет, как все живое. Поэтому, когда они изо всех сил старались закрепить все и пригладить, чтобы из века в век ничего не менялось, Бог наслал Бедствие, чтобы взорвать все это и напомнить им, что жизнь не стоит на месте. Он увидел, что так, как все заведено, дело не пойдет, и перетасовал колоду, надеясь, что новый расклад будет удачнее.
Он помолчал, обдумывая свои слова, и продолжил:
– Может, он плохо перетасовал. В некоторых местах ход событий не изменился, а все как будто слиплось вместе. Например, в тех краях, откуда вы родом. Там они продолжают жить по старым правилам, по-прежнему считая, что они-то и есть последнее Божье слово, и по-прежнему стараются как проклятые остаться такими же и закрепить именно то положение вещей, которое и вызвало Бедствие в прошлый раз. Богу однажды надоест, что они никак не поймут своей глупости, и Он покажет им еще пару фокусов.
– Да-а, – протянул я неопределенно, но в душе мне стало спокойно. Как это странно, думал я, что столько людей имеют совершенно определенные, хотя и взаимоисключающие сведения относительно Божьих намерений.
Мой собеседник, казалось, был не вполне удовлетворен своими объяснениями. Он махнул рукой в сторону, где простиралась местность, полная Отклонений, и я внезапно увидел его собственную неправильность: на правой руке у него не хватало трех пальцев.
– Придет день, – провозгласил он, – и что-то из всего этого станет устойчивым. Оно будет новым, к новым растениям приспособятся новые животные. Бедствие было гигантской встряской, чтобы мы начали все сначала.
– Но там, где выращивают устойчивые породы, Отклонения уничтожают, – заметил я.
– Пытаются уничтожить. Думают, что уничтожают, – согласился он. – С ослиным упрямством они хотят сохранить нормы Прежних Людей. Но сохраняют ли? Могут ли сохранить? Откуда они знают, что их посевы, овощи и фрукты точно такие же, как были? Разве не возникают все время из-за этого распри? И разве не выходит в конце концов, что оставляют на развод породу с лучшей урожайностью? Разве не скрещивают скот, чтобы добиться лучшей его выносливости, удойности или чтобы мяса больше давал? Конечно, явные Отклонения уничтожаются, но уверен ли ты, что Прежние Люди признали бы любую из нынешних пород? Я ни в каком разе не уверен. Видишь ли, этого не остановить. Ты можешь мешать или уничтожать, можешь замедлить все это, повернуть куда тебе надо, но все равно, так или иначе, все продолжает меняться. Посмотри только на этих коней.
– Они официально одобрены Правительством, – объяснил я.
– Разумеется. Я именно об этом и говорю, – ответил он.
– Но если в любом случае изменения продолжаются, я не понимаю, зачем надо было насылать Бедствие, – возражал я.
– Для растений и животных это продолжается. Но не для человека. Не для того типа людей, к которому относятся Прежние Люди и твои соотечественники. Они стараются, чтоб для них не продолжалось. Они пресекают в корне любое изменение, перекрыли все входы и выходы и закрепляют чистоту типа, потому что имеют нахальство считать себя совершенством. По их расчетам, они, и только они, соответствуют Истинному Образу. Прекрасно, тогда отсюда следует, что если их облик истинный, то они сами подобны Богу. И будучи как Бог, они считают себя вправе приказывать: «до сих пор и не дальше». Это и есть их величайший грех: они пытаются убить жизнь в Жизни.
В последних фразах я уловил какую-то интонацию, не сочетающуюся со всем предыдущим. Мне показалось, что я снова столкнулся с какой-то разновидностью религии. Я решил переменить тему разговора на более приземленную и спросил, почему нас взяли в плен.
Точно он не знал, но успокоил меня, что так поступают во всех случаях, когда какой-нибудь чужак забредет на территорию Зарослей.
Я все это обдумал и связался с Майклом:
– Как ты считаешь, что нам рассказать им? Мне кажется, что нас будут допрашивать. Когда они увидят, что мы физически нормальны, мы должны будем как-то объяснить, почему мы удираем.
– Лучше всего сказать как есть, только все преуменьшить. Действуйте как Сэлли и Кэтрин. Расскажите им ровно столько, сколько надо для обоснования побега, – предложил он.
– Хорошо, – согласился я. – Петра, ты поняла? Ты скажешь им, что можешь передавать мысли-картинки Розалинде и мне. Ни слова о Майкле и зеландцах.
– Зеландцы идут на помощь. Сейчас они уже не так далеко, как раньше, – уверенно сказала она.
Майкл отнесся к ее словам скептически:
– Очень любезно, что они согласились помочь, но пока не упоминай о них.
Петра согласилась. Мы обсудили, стоит ли говорить нашим стражам о предполагаемом преследовании, и решили, что вреда от этого не будет.
Человек в другой корзине не удивился этим новостям.
– Ладно. Это нас устраивает, – сказал он, но в объяснения пускаться не стал, и мы продолжали неспешно двигаться вперед.
Петра снова начала разговаривать со своей далекой подругой, и мы теперь тоже не сомневались, что расстояние уменьшилось.
Ей больше не надо было прибегать для разговора к невыносимой для нас силе передачи, и впервые я смог, очень сильно напрягшись, уловить обрывки ответного послания. Розалинда тоже поймала его и, насколько могла ярко, отправила зеландке вопрос. Незнакомка усилила свою передачу, и мы ясно уловили ее, очень довольную, что у нее получилось установить контакт. Она хотела знать больше, чем сумела рассказать Петра.
Розалинда описала как могла наше нынешнее положение и сообщила, что мы не подвергаемся непосредственной опасности. Тогда незнакомка посоветовала:
– Будьте осторожны. Соглашайтесь с ними во всем и старайтесь выиграть время. Подчеркните опасность, которая грозит вам от ваших сородичей. Трудно советовать, не зная этого племени. Некоторые мутантные племена ненавидят нормальную внешность. Поэтому не повредит, если вы преувеличите, насколько внутренне вы отличаетесь от своих сородичей. Главное – малышка. Ее надо уберечь любой ценой. До сих пор мы никогда не встречались с такой силой передачи, которой обладало бы столь юное существо. Как ее зовут?
Розалинда передала по буквам и спросила:
– А кто вы такие? Что это за Зеландия?
– Мы новые люди. Ваш тип людей. Народ, который может думать вместе. Мы народ, который собирается построить новый мир, отличный от мира Прежних Людей и дикарей.
– Может быть, такой тип людей, который Бог и хотел создать? – спросил я, почуяв знакомую тему.
– Об этом я ничего не знаю. Да и кто знает? Но мы уверены, что сможем создать лучший мир, чем у Прежних Людей. Они были всего-навсего хитроумные получеловеки, немногим лучше дикарей. Каждый из них был отрезан от другого, их связывали только неуклюжие слова. И часто различия в языке или убеждениях отдаляли их друг от друга еще больше. Некоторые из них мыслили сами по себе, но они были обречены на одиночество. Иногда они могли разделять чувства друг друга, но думать сообща им было не дано. Пока они жили в примитивных условиях, они еще могли существовать, как могут животные. Но чем больше усложняли они мир вокруг себя, тем меньше могли с ним управляться. У них не было способов создания истинного единения. Они научились действовать сообща маленькими группами, но большие группировки они собирали только для разрушения. Они жадно домогались всего, а затем отказывались брать на себя ответственность за собственные действия. Они создавали множество проблем, а потом прятались от них за частоколом тщетных надежд. У них не было ни настоящего общения, ни истинного взаимопонимания. В лучшем случае они могли быть одухотворенными животными, не более. Они не могли добиться успеха. Если бы они не спровоцировали Бедствие, которое уничтожило их почти целиком, они бы размножались с беззаботностью животных до тех пор, пока не довели бы себя до полной нищеты и отчаяния, а затем до голода и варварства. Так или иначе, но они были обречены, потому что не отвечали законам развития жизни.
Мне снова пришло в голову, что эти зеландцы чересчур высоко ставят себя. При моем воспитании мне было очень трудно примириться с таким неуважением к Прежним Людям. Пока я осваивался с этим, Розалинда спросила:
– А вы? Откуда вы произошли?
– Нашим предкам повезло: они жили на острове, вернее, на двух островах, довольно уединенных. Они тоже не избежали Бедствия и его последствий, хотя досталось им меньше, чем большинству других. Они оказались отрезаны от всего мира и впали почти в полное варварство. Но потом как-то так случилось, что у них стали рождаться люди, которые могли «думать вместе». Со временем те, кто мог делать это лучше, начали разыскивать других, тех, кто мог лишь чуточку, и учить их развивать эту способность. Естественно, что люди, которые умели делать это, вступали в брак с такими же, как они, так что число их увеличивалось. Еще позднее они стали находить передающих мысли-образы в других странах. И тогда они начали понимать, как им повезло, потому что даже там, где не особенно обращали внимание на физические отклонения, людей, способных думать вместе, преследовали.
Долгое время никак не удавалось помочь этим людям нашего типа, хотя некоторые из них пытались доплыть до Зеландии на лодках, и кое-кто добирался. Однако позднее, когда у нас появились машины, мы оказались в состоянии спасать кое-кого. Теперь мы стараемся помочь всегда, когда устанавливаем контакт, но никогда еще нам не приходилось контактировать на таком расстоянии. Мне до сих пор приходится очень напрягаться, чтобы вы меня услышали. Потом будет легче, а сейчас мне нужно оставить вас. Берегите малышку. Она уникальна, что чрезвычайно важно. Защищайте ее любой ценой.
Ее мысли-образы стали постепенно размываться и исчезли без следа. Тогда включилась Петра. Не знаю, что она поняла из всего рассказа, но последнюю часть уловила четко.
– Это обо мне, – удовлетворенно сообщила она с совершенно ненужной силой.
Нас тряхнуло. Когда мы пришли в себя, Розалинда обратилась к ней усмиряюще:
– Осторожней, несносный ребенок. Мы еще не встретились с Волосатым Джеком.
– Майкл, – добавила она, – ты смог уловить нашу беседу?
– Да, – несколько сдержанно ответил Майкл. – По-моему, это звучало снисходительно, как будто она объясняла урок детям. Да и шло это все черт знает с какого расстояния. Я не представляю, как они смогут добраться так быстро, чтобы успеть помочь. Мы через несколько минут выступаем за вами.
Кони-гиганты тяжело, но уверенно продвигались вперед. Окрестности по-прежнему раздражали или даже устрашали нас, людей, выросших в уважении к правильности форм. Безусловно, некоторые растения были не менее фантастичны, чем те южные, о которых рассказывал дядя Аксель. С другой стороны, правильного или хотя бы отдаленно знакомого не наблюдалось совсем. Все росло настолько искаженным, что уже казалось неважным, является ли данное дерево мутантным или только отклонением от нормального типа. Каким облегчением было, однако, выехать на открытую местность, подальше от этих странных деревьев, хотя и тут росли кусты совершенно неузнаваемые и ни на что не похожие, да и трава тоже выглядела очень и очень необычной.
Остановились мы всего один раз, на полчаса, поесть и попить, и снова отправились в путь. Двумя часами позже, оставив позади несколько перелесков, мы достигли небольшой речки. Наш берег спускался к воде круто и обрывисто, а на другой стороне вытянулась цепочка низких красноватых скал.
Направившись вниз по течению, мы двигались вдоль обрыва. Через четверть мили в месте, очень приметном из-за росшего там дерева, ненормального до чрезвычайности (оно было похоже на огромную деревянную грушу, а все ветки собрались у него на макушке в один большой пучок), в берег врезался небольшой ручей. Лошади могли здесь спуститься к реке, и мы пересекли ее вброд наискосок, направляясь к разрыву в цепи скал на другой стороне. Когда мы туда подъехали, то оказалось, что это всего лишь небольшая расщелина, узкая настолько, что в некоторых местах корзины скребли по обеим ее бокам и мы едва могли через нее протиснуться. Столь малая ширина сохранялась на протяжении почти ста ярдов, и лишь затем проход увеличился и дорога стала спускаться на равнину.
Там, где боковые скалы уменьшились настолько, что стали похожи скорее на обрывистые берега, мы увидели семь или восемь человек с луками в руках. Они остолбенело разглядывали коней-гигантов и, казалось, готовы были в страхе разбежаться. Мы остановились прямо перед ними. Мой сопровождающий резко мотнул мне головой из своей корзины:
– Слезай, парень!
С головного коня-гиганта уже спускались на землю Петра и Розалинда. Как только я коснулся земли, погонщик хлестнул коней, и они затопали дальше. Петра пугливо схватила меня за руку, но внимание всех этих неряшливых, оборванных лучников было целиком поглощено конями-гигантами.
Никого чересчур устрашающего в этой группе мы не увидели. У одного из них на руке, держащей лук, было шесть пальцев; у другого голова выглядела как коричневое полированное яйцо без единого волоска, в том числе и на лице; у третьего бросались в глаза громадные руки и ноги, но что касается остальных, то их неправильности, очевидно, скрывались под лохмотьями.
И Розалинда, и я были рады, что нам не пришлось столкнуться лицом к лицу с какими-то очень уж большими уродствами, как мы боялись. Петра тоже приободрилась, не обнаружив среди них ни одного, похожего на Волосатого Джека. Наконец настал момент, когда, проводив взглядами коней, пока те не скрылись из виду за деревьями, они обратили внимание на нас. Двое пригласили нас следовать за собой, другие остались на месте. Хорошо утоптанная тропа вела вниз через лес.
Пройдя по ней несколько сотен ярдов, мы попали на широкую просеку. Справа снова стояли стеной красноватые скалы высотой не более сорока футов. По-видимому, это была обратная сторона гряды, идущей вдоль реки. Всю ее поверхность усеяли многочисленные отверстия. К тем, что располагались выше всех, вели лестницы, грубо изготовленные из сучьев.
У подножия скал во множестве ютились примитивные хижины и шалаши. Кое-где между ними дымились очаги и медленно бродили оборванные мужчины и женщины, выглядевшие очень неряшливо. Женщин было больше.
Мы пробирались между этими хибарками и кучами отбросов, пока не подошли к самому большому шалашу. Похоже, он был сделан из старого навеса, которым закрывают скирды, прихваченного, вероятно, во время одного из набегов. Здесь его натянули на нечто вроде большой плетенки из прутьев. Внутри почти у входа сидел на табурете мужчина. Когда мы подошли поближе, он поднял голову и посмотрел на нас. При виде его лица меня как будто тряхнуло, так он был похож на отца. Я сразу вспомнил его. Именно его, человека-паука, я видел в Вэкнаке семь-восемь лет назад, когда его взяли в плен.
Двое наших сопровождающих, подтолкнув, поставили нас перед ним. Он внимательно оглядел всех троих. Его глаза заскользили вверх и вниз по стройной фигуре Розалинды с таким выражением, что мне стало не по себе и Розалинде тоже. Затем он еще раз хорошенько окинул меня взглядом и покивал, как будто чем-то очень довольный.
– Помнишь меня? – спросил он.
– Да, – ответил я.
Он перевел взгляд с моего лица на беспорядочное нагромождение хижин и клетушек, потом снова на меня:
– Не очень напоминает Вэкнак.
– Не очень, – согласился я.
Он надолго замолчал, раздумывая, а потом спросил:
– Знаешь, кто я такой?
– По-моему, да. Мне, кажется, рассказывали о вас, – ответил я.
Он вопросительно поднял брови.
– У моего отца был старший брат. До трех или четырех лет он считался нормальным. Но потом его свидетельство о рождении пересмотрели, а самого куда-то забрали.
Он медленно кивнул:
– Не совсем так. Мать очень любила его. Да и нянька была к нему сильно привязана. Поэтому когда пришли его забирать, то на месте его уже не оказалось. Он исчез. Конечно, всю эту историю замяли, сделав вид, что этого никогда и не случалось.
Он снова помолчал и добавил:
– Старший сын. Наследник. Вэкнак должен был стать моим. И стал бы, если бы не это.
Он вытянул перед собой свою длинную руку и какое-то время разглядывал ее. Потом уронил ее вниз и снова посмотрел на меня.
– Ты знаешь, какой длины должна быть человеческая рука?
– Нет, – ответил я.
– И я не знаю. Но кто-то в Риго знает. Какой-то специалист по Истинному Образу. Поэтому никакого Вэкнака, и я должен жить как дикарь среди дикарей. А ты старший сын?
– Я единственный сын, – ответил я. – Был еще младший, но…
– Не дали свидетельства?
Я кивнул.
– Так что ты тоже потерял Вэкнак!
Эта сторона дела меня никогда не волновала. Наверное, я никогда всерьез не рассчитывал унаследовать Вэкнак. Я всегда жил с ощущением опасности, в ожидании, почти уверенности, что когда-нибудь меня обнаружат. Я так свыкся с этим чувством, что не испытывал обиды, которая ожесточила человека-паука. Сейчас же, когда все разрешилось, я был рад, что благополучно убрался оттуда, и сказал ему об этом. Ему это не понравилось. Он сосредоточенно посмотрел на меня и предположил:
– Кишка тонка подраться за свои права?
– Если Вэкнак по праву ваш, то он никак не может быть по праву моим, – указал я. – Но вообще-то я имею в виду, что мне до смерти надоело все время прятаться.
– Но мы здесь живем, прячась, – заметил он.
– Возможно, – ответил я. – Но вы можете быть самими собой. Вы не должны все время притворяться. Вам не надо ежеминутно следить за каждым своим шагом и два раза подумать, прежде чем открыть рот.
Он медленно кивнул:
– Мы слышали о вас. У нас свои пути получения сведений. Одно мне непонятно, почему они с такой яростью гонятся за вами?
– Мы думаем, – объяснил я, – что беспокоим их больше, чем обычные Отклонения, потому что у них нет никакого способа нас распознавать. Я так себе представляю, что они подозревают, будто нас еще много таких необнаруженных. Они хотят захватить нас и заставить все рассказать.
– Да, вам не стоит попадаться им в руки, – сказал он.
Я почувствовал, как вступил в контакт Майкл и что Розалинда начала ему отвечать, но я не мог вести два разговора сразу и предоставил Майкла ей.
– Значит, они лезут за вами прямо в Заросли? Сколько их? – спросил он.
– Точно не знаю, – сказал я, обдумывая, как ответить, чтобы не прогадать.
– Из того, что я о вас слышал, ясно, что у вас есть средства выяснить все, – заметил он.
Я стал соображать, что может он знать о нас и известно ли ему о Майкле, но это казалось весьма маловероятным.
Он слегка прищурился и продолжал:
– Лучше не играй с нами в дурачка, парень. Гонятся ведь они за вами. Это вы навлекаете на нас неприятности. Зачем же нам о вас беспокоиться? Нам проще подкинуть им одного из вас.
Петра схватила его мысль на лету и жутко испугалась:
– Их больше ста человек.
Он задумчиво посмотрел на нее и заметил, кивнув:
– Значит, у вас есть свой человек среди них. Я так и думал, что должен быть. Но посылать сто человек в погоню за вами троими – это чересчур. Слишком много. Кажется, я понимаю… – Он снова повернулся ко мне. – Последнее время ходило много слухов о том, что в Зарослях готовится набег. Так что ли?
– Да, – вынужден был согласиться я.
Он ухмыльнулся:
– Что же, это нам на руку. Впервые они решили взять инициативу в свои руки и напасть на нас, ну и, конечно, заодно схватить вас. Естественно, они пойдут по вашему следу. Как далеко они уже забрались?
Я спросил у Майкла и узнал, что основной отряд находится в нескольких милях позади от той группы, которая стреляла в нас и вспугнула коней-гигантов. Сложность была в том, как в точности объяснить их местоположение человеку передо мной. Он понимал это и, казалось, не очень тревожился по этому поводу:
– Твой отец с ними? – спросил он.
Это был тот самый вопрос, который я старательно избегал задавать Майклу. И сейчас я тоже не стал спрашивать. Я просто помолчал мгновение и ответил: «Нет».
Краем глаза я увидел, как Петра открыла рот, чтобы сказать что-то, и почувствовал, как пресекла ее попытку Розалинда.
– Жаль-жаль, – сказал человек-паук. – Я так давно надеялся, что однажды придет день и мы встретимся с твоим отцом на равных. Из того, что я о нем слышал, мне казалось, что он должен бы быть здесь. Но, может, он не такой уж рьяный поборник Истинного Образа, как об этом рассказывают.
Он продолжал внимательно присматриваться ко мне. Я чувствовал поддержку Розалинды. Она сознавала, почему я не спросил Майкла об отце, и это ее понимание было как пожатие руки.
Но вдруг, совершенно внезапно, человек-паук утратил ко мне интерес и повернулся рассмотреть как следует Розалинду. Она ответила ему таким же буравящим взглядом. Она стояла выпрямившись, с уверенным видом, холодно глядя ему прямо в глаза. Это продолжалось несколько долгих секунд, как вдруг, к моему удивлению, она смутилась. Глаза ее опустились. Она вся вспыхнула. Он слегка улыбнулся. Но он ошибся. Это не была покорность более сильному характеру, победителю. Она испытывала отвращение, ужас, который сломал ее изнутри. Я поймал в ее представлении его образ, чудовищно преувеличенный. Страхи, которые она так хорошо скрывала, прорвались, она была в панике, не как женщина, уступившая силе мужчины, а как ребенок, увидевший чудовище. Петра тоже поймала невольно переданный ею образ, и он так испугал ее, что она вскрикнула.
Я бросился всем телом на этого человека, табурет под ним перевернулся, и он распростерся на земле. Двое, сторожившие меня, кинулись за мной, но я успел разок хорошенько ударить его, прежде чем им удалось меня оттащить.
Человек-паук сел и потер челюсть. Он ухмыльнулся мне, но без всякого веселья.
– Делает тебе честь, – признал он. – Но не более того.
Он поднялся на своих тонких, колеблющихся ногах.
– Не разглядел еще здешних женщин, парень? Разгляди хорошенько. Может, тогда ты кое-что поймешь. Кроме того, эта может иметь детей. А мне уже давно хочется завести детей, даже если они пойдут в меня.
Он снова коротко ухмыльнулся, а затем нахмурился:
– Лучше смирись с этим, парень. Будь благоразумен. Второго раза я не потерплю.
Он перевел взгляд с меня на людей, которые меня держали:
– Вышвырните его прочь. И если он не поймет, что значит держаться подальше, пристрелите.
Они рывком повернули меня и повели в сторону от шалаша, к просеке. Один из них пинком направил меня на тропу, ведущую в лес.
– Шагай, не задерживайся, – сказал он.
Я поднялся и обернулся, но он наставил на меня натянутый лук и кивнул в сторону тропы. Я подчинился и пошел по ней, всего несколько ярдов, пока меня не заслонили деревья, и тогда под их прикрытием я повернул назад.
Они только этого и ждали. Правда, они не пристрелили меня, а только избили в кровь и, раскачав, бросили в кусты. Я помню, как летел по воздуху, но удара о землю я уже не почувствовал, потеряв сознание.

15

Меня куда-то тащат. Чьи-то руки держат меня под мышки. Веточки со свистом хлещут меня по лицу.
– Ш-ш, – шепчет чей-то голос за моей головой.
– Подождите минутку. Я сейчас приду в себя, – шепчу я в ответ.
Тащить перестали. Какое-то время я собирался с силами, потом перевернулся на живот.
Женщина, молодая женщина, присев на корточки, смотрела на меня. Темные волосы свисали вдоль ее загорелого лица, темные блестящие глаза глядели на меня с серьезностью. Лиф ее платья был какого-то непонятного красно-бурого цвета, весь в пятнах и заплатах. На самом платье отсутствовали рукава и, что меня особенно поразило, я не увидел на нем креста. До сих пор я не встречал женщины, у которой на платье не был бы нашит охранительный крест. Это выглядело странно, почти непристойно. Несколько мгновений мы глядели друг на друга.
– Ты не узнаешь меня, Дэвид, – грустно сказала она.
До тех пор я не узнавал. Но то, как она произнесла «Дэвид», сразу все мне объяснило.
– Софи, – воскликнул я. – Софи!..
Она улыбнулась:
– Дэвид, милый. Тебе очень больно?
Я попробовал пошевелить руками и ногами. Они еще не очень слушались и кое-где болели, как, впрочем, и голова, и все тело. Я почувствовал, что на левой щеке запеклась кровь, но сломано как будто ничего не было. Я попробовал подняться, но она протянула руку и положила мне на плечо.
– Нет, нет, погоди. Подождем, пока стемнеет. – Она продолжала рассматривать меня. – Я видела, как вас привели. Тебя, девочку и другую девушку. Дэвид, кто она?
Это сразу рывком привело меня в чувство. Я стал отчаянно вызывать Розалинду и Петру, но не мог установить контакт. Майкл уловил мою панику и принялся успокаивать меня. Он говорил с явным облегчением:
– Слава богу, ты жив. Мы страшно беспокоились о тебе. Не волнуйся. С ними все в порядке, они обе очень устали и заснули от изнеможения.
– Что с Розалиндой?
– С ней все в порядке, я же говорю тебе. А что произошло с тобой?
Я рассказал. Весь разговор занял лишь несколько секунд, но этого хватило Софи, чтобы заинтересованно уставиться на меня.
– Кто эта девушка? – повторила она.
Я объяснил, что Розалинда моя двоюродная сестра. Она наблюдала за мной, пока я говорил, а потом медленно кивнула и спросила:
– Он хочет ее? Правда?
– Так он сказал, – угрюмо ответил я.
– Она может родить ему детей? – пытала меня Софи.
– Чего ты от меня добиваешься? – требовательно спросил я.
– Значит, ты любишь ее? – продолжала она.
Опять всего лишь слово. Научившись испытывать слиянность друг с другом, когда нет ни одной мысли только твоей и каждый впустил другого в себя настолько, что уже никогда ему не быть только собой одним, когда оба начали смотреть единым взором, любить единым сердцем, радоваться единой радостью, когда в эти мгновения полного отождествления обоих разделены лишь тела, стремящиеся друг к другу…
Если с тобою так, где подобрать для этого слова?
Ими всегда так мало можно сказать…
– Мы любим друг друга, – ответил я.
Софи кивнула. Она подняла несколько веточек и, опустив глаза, принялась ломать их загрубевшими пальцами. Потом произнесла:
– Он уехал туда, где дерутся. Она сейчас в безопасности.
– Она сейчас спит, – сказал я. – Они сейчас обе спят.
Она недоуменно посмотрела мне в глаза:
– Откуда ты знаешь?
Коротко, по возможности не очень сложно, я объяснил ей. Она слушала, продолжая ломать веточки, потом кивнула:
– Я помню. Мама говорила, что в тебе есть что-то необычное, что ты иногда понимал ее еще до того, как она объясняла тебе что-нибудь. Это то самое и есть?
– Думаю, что да. По-моему, твоя мама немного обладала этим свойством, сама того не зная, – сказал я.
– Как, наверное, замечательно иметь такие способности, – сказала она задумчиво, – как будто у тебя есть еще внутренние глаза.
– Что-то вроде этого, – признал я, – это трудно объяснить. Но не всегда это замечательно. Иногда это просто ранит.
– Быть Отклонением в любом случае больно. Это всегда так, – ответила Софи.
Она по-прежнему сидела на корточках, опустив невидящий взгляд на лежащие на коленях руки.
– Если она родит ему детей, он больше не захочет меня, – сказала она наконец.
Было еще достаточно светло, чтобы я заметил поблескивание на ее щеках.
– Софи, дорогая моя! – воскликнул я. – Ты любишь его, этого человека-паука?
– Не называй его так, пожалуйста. Мы же ничего не можем поделать с тем, что мы такие. Его зовут Гордон. Он добр со мной. И он привязан ко мне. Надо самому иметь так мало, как я, чтобы понять, что это для меня значит. Ты никогда не знал одиночества. Ты не можешь понять, какая пустота подстерегает здесь кругом. Я бы с радостью родила ему детей, но не могу. Я… ну почему они делают это с нами? Почему они не убили меня? Это было бы милосерднее, чем оставить так жить.
Я вспомнил, как стоял и провожал их взглядом. Ее отца, держащего под руку ее мать, и маленькую фигурку, машущую мне с вьючной лошади, – втроем они исчезали за деревьями. Вспомнил свое отчаяние, влажный след поцелуя на моей щеке и крепко зажатый в руке локон, перевязанный желтой ленточкой. Я поглядел на нее теперешнюю, и сердце мое заныло.
– Софи, милая, – сказал я. – Этого не случится, понимаешь? Не случится. Розалинда не допустит этого. Я знаю  наверняка.
Она снова открыла глаза и сквозь слезы посмотрела на меня:
– Ты не можешь знать такое наверняка о другом человеке. Ты лишь пытаешься себя…
– Нет, Софи. Я действительно знаю. Ты и я можем знать друг о друге лишь немногое. Но у нас с Розалиндой иначе. Это часть того, что называется «думать вместе».
Она с сомнением посмотрела на меня.
– Неужели это правда? Я не понимаю.
– Ты и не можешь понять. Но это правда. Я чувствую, что она чувствует к человеку-пау… к этому человеку.
Она посмотрела на меня с некоторым беспокойством.
– А можешь ты узнать, о чем думаю я? – поинтересовалась она взволнованно.
– Не больше, чем ты можешь прочесть мои мысли, – успокоил я ее. – Это ведь не шпионство. Это происходит так, как если бы ты высказала, что думаешь, когда захотела поделиться бы своими мыслями, а если не желаешь, чтобы о них кто-нибудь знал, просто молчишь.
Объяснить ей было труднее, чем дяде Акселю, но я очень старался, подбирал слова и вдруг заметил, что уже стемнело и что я разговариваю с фигурой, которую едва могу различить. Я оборвал себя.
– Уже достаточно темно?
– Да. Уже не опасно, только надо быть осторожными. Ты можешь идти? Нам недалеко.
Я поднялся, чувствуя боль от ушибов, скованность во всем теле, но и только. Она, казалось, видела во мраке лучше меня и взяла меня за руку, чтобы показывать дорогу. Мы старались не выходить из-за деревьев, и я, заметив мерцание огней слева от себя, понял, что мы обходим селение стороной. Сделав почти полный круг, мы добрались до низкой скалы, которая преграждала путь на северо-запад. Примерно пятьдесят ярдов мы пробирались в тени у ее подножия, но вот Софи остановилась и положила мою руку на одну из тех грубых лестниц, которые я видел днем.
– Следуй за мной, – шепнула она и внезапно очень быстро вскарабкалась наверх.
Я осторожно последовал за ней до самого верха лестницы, который упирался в край скалы. Софи протянула руку и помогла мне забраться внутрь.
– Садись, – предложила она.
Светлый проем, через который я залез, исчез. Она двигалась в темноте, что-то разыскивая. Вдруг посыпались искры: она высекала их огнивом из кремня. Раздув их, она зажгла две свечи. Короткие и толстые, они горели коптящим пламенем, отвратительно пахли, но все же позволяли разглядеть окружающую обстановку. Место, куда она привела меня, оказалось пещерой, вырубленной в песчанике на пятнадцать футов в глубину и на девять в ширину. Вход был задернут завесой из шкур. В одном из дальних углов наверху было отверстие, через которое все время капала вода, примерно капля в секунду. Она собиралась в деревянную бадью, а избыток переливался через край, ручейком бежал через всю пещеру и исчезал за входной завесой.
В другом дальнем углу лежала куча веток, накрытых сверху несколькими шкурами и драным одеялом. У стены стояли несколько чашек и мисок. Закопченная ямка очага почти у самого входа сейчас пустовала, и можно было разглядеть хитроумную дыру, пробитую наружу для тяги. Из углублений в стенах торчали ручки нескольких ножей и других инструментов. Около постели лежали копье, лук и кожаный колчан с дюжиной стрел. Больше, пожалуй, ничего не было.
Я вспомнил кухню в домике Уэндеров. Чистую, светлую комнату; такую уютную и дружелюбную из-за того, что на стенах ее не висели назидательные надписи. Пламя свечей в пещере колебалось, клубы жирного дыма поднимались к потолку и мерзко воняли.
Софи окунула чашку в бадью, пошарив в нише, достала относительно чистую тряпку и подошла ко мне. Она смыла кровь с моего лица и волос и посмотрела, откуда она текла.
– Только неглубокая царапина, – успокаивающе произнесла она.
Я вымыл в чашке руки, потом Софи, вылив воду в ручеек, ополоснула и убрала ее.
– Ты голоден? – спросила она.
– Очень, – ответил я.
После нашей краткой остановки по пути к селению я ничего не ел весь день.
– Побудь здесь. Я быстро, – сказала она и скользнула под кожаный занавес.
Я сидел, глядя на тени, танцующие на каменных стенах, и слушал звук падающих капель. Очень может быть, что в Зарослях это считается роскошью. «Если бы у тебя было так мало всего, как у меня», вспомнил я слова Софи, хотя она имела в виду совсем не вещи. Чтобы не затосковать окончательно, я связался с Майклом:
– Где вы? Что происходит?
– Мы стали лагерем на ночь, – рассказал он. – В темноте двигаться слишком опасно.
Он попытался показать мне это место, каким он сам видел его перед закатом, но оно было похоже на десятки встречавшихся нам по дороге.
– Мы продвигались весь день очень медленно. Так утомительно. Эти жители Зарослей хорошо знают свои леса. Мы ждали где-нибудь большой засады, но все ограничивалось выстрелом там, вылазкой здесь. Троих мы потеряли убитыми и семеро ранены, но только двое из них серьезно.
– Вы собираетесь двигаться дальше вглубь?
– Да. Здесь царит такое настроение: раз уж мы в кои-то веки собрали большую силу, надо дать Зарослям хороший урок, чтобы они надолго притихли. Кроме того, все очень хотят поймать вас. У нас разнесся слух, что не менее двух дюжин таких, как мы, разбросано по Вэкнаку и его окрестностям и вас надо поймать, чтобы вы всех выдали. – Он на мгновение запнулся и огорченно продолжил: – Но боюсь, Дэвид, очень боюсь, что на деле наш человек там только один.
– Один?
– Рэчель удалось войти со мной в контакт на пределе ее возможностей, очень слабо. Она говорит, что с Марком что-то случилось.
– Его поймали?
– Нет. По ее мнению, нет. Он бы передал ей, если бы что-нибудь подобное произошло. Он просто замолк. От него ничего не поступает уже больше суток.
– Может быть, несчастный случай? Вспомни того мальчика, Уолтера Брента, которого убило деревом. Он тоже просто замолк.
– Может быть, и так. Рэчель просто не знает. Она испугана, что остается сейчас совсем одна. Она передавала на пределе своих сил, да и я тоже. Еще две-три мили, и мы не сможем связаться.
– Как странно, что я не слышал хотя бы только тебя, – удивился я.
Проснулась Петра.
Я тут же ответил. Петра мгновенно переключилась с грусти на восторг. Это было очень лестно, но слишком болезненно. Очевидно, она разбудила Розалинду, потому что я уловил отблеск ее мыслей в этом хаосе, а затем возмущенные вопросы Майкла: «В чем, черт возьми, дело?» Зеландская подруга Петры тоже запротестовала.
Наконец Петра взяла себя в руки, и буря стихла. Все смогли расслабиться.
– С ней ничего не случилось? Из-за чего весь этот гром и молния? – поинтересовался Майкл.
Ответила Петра, явно прилагая немалые усилия, чтобы сдерживать себя:
– Мы думали, что Дэвид мертв, что они убили его.
Теперь я начал улавливать мысли Розалинды, они прояснились, прорастая сквозь шумный хаос и приобретая четкие формы. Я был пристыжен, побежден, счастлив и несчастен в одно и то же время.
Я не мог внятно отвечать ей, как ни пытался.
Положил конец этому Майкл, заметив:
– Это не для третьих лиц. Когда разделитесь друг с другом, нам надо кое-что обсудить.
Спустя некоторое время он продолжил:
– Как обстоят дела теперь?
Мы стали разбираться. Розалинда и Петра по-прежнему находились в том шалаше, где я их видел в последний раз. Человек-паук куда-то ушел, но оставил присматривать за ними крупного парня с розовыми глазами и белыми волосами.
Я рассказал о своем положении.
– Неплохо, – сказал Майкл. – Ты говоришь, что человек-паук, по-видимому, обладает здесь какой-то властью и сейчас отправился туда, где дерутся. Не знаешь, он собирается драться сам или будет только командовать своими? Потому что, если верно последнее, он может вернуться в любой момент.
– Понятия не имею, – ответил я.
Внезапно в разговор включилась Розалинда, она была в состоянии, близком к истерике, такой я ее никогда не знал.
– Я его боюсь. Он совсем другой породы. Не такой, как мы. Совсем не такой. Это будет надругательство, как с животным. Я не смогу никогда… Если он попытается взять меня, я себя убью…
Майкл ответил ей, будто вылил ведро холодной воды:
– Ты не сделаешь подобной глупости. Если понадобится, ты убьешь человека-паука.
Решив это окончательно и бесповоротно, он перешел к другим вопросам и обратился на пределе своей силы с вопросом к подруге Петры:
– Вы все еще надеетесь добраться до нас?
Ответ пришел издалека, но уже без малейшего усилия и совершенно ясно. Это было спокойное и уверенное «Да».
– Когда? – спросил Майкл.
Возникла пауза, как будто там советовались, и потом она твердо сказала:
– Самое большее через шестнадцать часов.
Скептицизм Майкла заметно убавился. Впервые он разрешил себе надеяться на возможность помощи.
– Тогда, – стал он размышлять, – вопрос в том, как на это время обеспечить вашу безопасность, всех троих.
– Подождите минутку. Не разговаривайте пока, – попросил я и посмотрел на возвратившуюся Софи. Коптящие свечи давали ровно столько света, чтобы можно было разглядеть, как внимательно и немного тревожно всматривается она в мое лицо.
– Ты «разговариваешь» с этой девушкой? – спросила она.
– И со своей сестрой. Они уже проснулись, – ответил я, – они в шалаше, их охраняет альбинос. Как-то странно.
– Что странно? – поинтересовалась она.
– Ну, скорее к ним надо было приставить женщину…
– Тут ведь Заросли, – горько напомнила она.
– А, конечно… я… понимаю… – смешался я, – пусть так. Дело, видишь ли, в том… Как по-твоему, можно их как-нибудь вызволить оттуда до его возвращения? Мне кажется, что лучше сделать это сейчас. Потому что, когда он вернется… – Я пожал плечами, глядя ей в глаза.
Она отвернулась на какое-то время, разглядывая пламя свечей, потом кивнула.
– Да, пожалуй, так будет лучше для всех нас… для всех, кроме него, – добавила она грустно. – Да, по-моему, это сделать можно.
– Прямо сейчас?
Она снова кивнула. Я подобрал копье, лежавшее около постели, и прикинул на руке его вес. Оно было легковато, но хорошо уравновешено. Софи глянула на него и покачала головой:
– Нет, Дэвид, ты должен остаться здесь.
– Но… – начал я.
– Нет. Если тебя увидят там поблизости, поднимется тревога. А если я войду в его палатку, это внимания не привлечет, даже если меня заметят.
Это было разумно. Я неохотно положил копье.
– Но сможешь ли ты?
– Да, – решительно сказала она.
Поднявшись, она подошла к одной из ниш в стене и достала оттуда нож. Его широкое лезвие ярко сверкало. Похоже было, что его позаимствовали на кухне какой-нибудь фермы во время набега. Она заткнула его за пояс юбки, так что наружу торчала только темная рукоять.
После этого она обернулась и долгим взглядом посмотрела на меня.
– Дэвид, – начала было она.
– Что? – спросил я.
Но она уже передумала и продолжила совершенно другим тоном:
– Сможешь ты предупредить их, чтоб не шумели? Что бы ни случилось, ни звука. Скажи им, чтобы пошли за мной, и пусть подготовят по куску темной материи, в них надо будет укутаться. Ты сможешь объяснить им все это четко и ясно?
– Да, – ответил я. – Но мне хотелось бы, чтобы ты позволила мне пойти…
Она резко оборвала меня, тряхнув головой:
– Нет, Дэвид. Это лишь усилит риск. Ты не знаешь обстановки.
Пальцами потушив свечи, она отцепила входную занавеску. На какое-то мгновение ее силуэт обрисовался на фоне бледной темноты неба, и она исчезла.
Я передал ее указания Розалинде, а затем мы вдвоем принялись настойчиво втолковывать Петре необходимость полного молчания. Больше делать было нечего, только ждать и слушать мерный звон капель в темноте.
Долго сидеть так я не смог и, подойдя ко входу, высунул голову наружу. Среди хижин кое-где горели огни очагов и двигались люди, потому что светящиеся точки время от времени как будто мигали, когда их затмевали мелькавшие перед ними фигуры.
До меня доносился тихий рокот голосов, слабый шум каких-то движений, отдаленные хрипловатые крики ночных птиц, потом послышался еще более далекий крик какого-то животного. И все.
Мы ждали. Бесформенный мгновенный всплеск возбуждения выдала вдруг Петра. На него никто не прореагировал.
Затем пришло «все в порядке» от Розалинды, но с каким-то дополнительным значением, с оттенком потрясения. Мне подумалось, что выяснять причину сейчас не стоит, чтобы не отвлекать их.
Я прислушался. Тревоги не было, в обыденном гуле поселения ничего не изменилось. Спустя очень долгое время я услышал внизу, прямо под собой, скрипение песка под чьими-то шагами, тихое царапанье по скале перекладин лестницы. Кто-то поднимался вверх. Чтоб не стоять на пути, я отодвинулся в глубь пещеры. Розалинда немного неуверенно спросила мысленно:
– Все в порядке? Дэвид, ты здесь?
– Да. Идите сюда, – ответил я.
Одиночная фигура слабо вырисовывалась на фоне отверстия. Потом другая, маленькая… За ней третья. Проем исчез, зажглись свечи. Розалинда и Петра, словно завороженные ужасом, смотрели, как Софи, зачерпнув миску воды из бадьи, стала смывать кровь со своих рук и чистить нож.

16

Обе девушки настороженно и заинтересованно изучали друг друга. Глаза Софи скользили по Розалинде, по ее рыжеватому шерстяному платью с нашитым коричневым крестом, на мгновение задержались на ее кожаных башмаках. Она посмотрела вниз на свои мягкие мокасины, потом на короткую драную юбку. При этом осмотре она обнаружила на своем лифе несколько пятен, которых не было там еще полчаса назад. Без всякого смущения она стянула его с себя и начала стирать в холодной воде. А Розалинде сказала:
– Тебе надо избавиться от этого креста. И ей тоже, – добавила она, глядя на Петру. – Он выделяет вас. Мы, женщины Зарослей, не считаем, что он сослужил нам хорошую службу. Да и мужчин он раздражает. На.
Софи достала из ниши ножичек с узким лезвием и протянула ей.
Розалинда неуверенно взяла его, поглядела сначала на него, потом вниз, на крест, который всю ее жизнь был у нее на каждом платье. Софи наблюдала за ней.
– Я раньше носила такой же. Мне он тоже не помог.
Все еще сомневаясь, Розалинда посмотрела на меня. Я кивнул ей.
– В этих краях не любят напоминания об Истинном Образе. Кроме того, это, вероятно, опасно. – Я глянул на Софи.
– Да, – сказала она. – Здесь это не только самоутверждение, это вызов всем.
Розалинда принялась не очень охотно отпарывать крест.
Я спросил Софи:
– Что теперь делать? Может, до рассвета нам лучше попытаться убежать как можно дальше?
Софи, продолжая стирать лиф, покачала головой:
– Нет. Его могут найти в любую минуту. Когда найдут, объявят розыск. Подумают, что это ты его убил и что вы втроем убежали в лес. Им никогда не придет в голову искать вас здесь. С чего бы вдруг? Но вокруг они перевернут все.
– Ты считаешь, мы должны остаться здесь? – спросил я.
Он кивнула:
– На два, а может, на три дня. Когда они прекратят поиски, я выведу вас.
Розалинда, не прекращая отпарывать крест, задумчиво подняла на нее глаза и спросила:
– Почему вы делаете все это для нас?
Я быстро рассказал ей о Софи и человеке-пауке, гораздо быстрее, чем можно изложить словами. Но Розалинду такое поспешное объяснение не вполне удовлетворило. Они с Софи продолжали внимательно разглядывать друг друга в мерцающем пламени свечей.
С плеском Софи уронила лиф в воду и медленно выпрямилась. Она наклонилась к Розалинде, ее темные кудри рассыпались по голой груди, глаза сузились.
– Будь ты проклята, – яростно произнесла она. – Оставь меня в покое. Будь ты проклята.
Розалинда напряглась, готовая к любому отпору. Я тоже приготовился, чтобы в случае необходимости быстро вскочить и броситься между ними. На несколько долгих секунд все замерли, как на картине. Софи, почти дикарка, полуголая, в оборванной юбке, принявшая воинственную позу; Розалинда в своем коричневом платье, с наполовину отпоротым крестом, свисающим на грудь, с блестящими в свете пламени бронзовыми волосами, ее точеное лицо с настороженным взглядом, чуть откинутая назад голова. Но вот кризис миновал, напряжение спало. Злоба в глазах Софи погасла, но она не шевелилась. Ее рот искривился, и она задрожала. Горько, хрипло зазвучали ее слова:
– Будь ты проклята. Смейся, смейся надо мной. Будь проклято твое прелестное личико. Смейся надо мной. Да, я действительно хочу его! Я! – Она засмеялась, сдавленно, дико. – Что толку? Боже мой, что толку? Если бы он и не захотел тебя? Какой ему от меня прок? От такой меня?
Она поднесла стиснутые руки к самому лицу, ее всю трясло. Потом повернулась и бросилась ничком на подстилку поверх веток.
В молчании глядели мы в этот темный угол. Один мокасин сполз с ноги. Была видна коричневая, огрубевшая подошва ее ступни и четкий ряд шести пальцев.
Я повернулся к Розалинде. Ее потрясенный взгляд смущенно встретился с моим. Инстинктивно она хотела встать, но я покачал головой, и она нерешительно опустилась обратно.
В тишине пещеры раздавались только безутешные отчаянные рыдания и мерный стук падающих сверху капель.
Петра внимательно оглядывала сначала нас, потом фигуру на шкурах, затем снова посмотрела на нас. Никто из нас не двигался, и она, по-видимому, решила, что надо действовать самой. Она пересекла пещеру и заботливо опустилась на колени возле постели. Нерешительно она коснулась рукой темных волос.
– Не надо так, – сказала Петра. – Ну пожалуйста, не надо.
Рыдания прервались ошеломленным всхлипом. И после паузы загорелая рука обняла Петру за плечи. Плач стал не таким безутешным… он уже не надрывал сердце, а лишь заставлял его горестно и больно сжиматься.

Просыпался я с неохотой, от лежания на жестком каменном полу пещеры тело мое занемело. Почти сразу включился Майкл:
– Вы что, собираетесь спать весь день?
Я глянул вверх и сквозь щель над кожаной занавеской увидел дневной свет.
– А который час? – спросил я.
– По-моему, около восьми. Уже три часа, как рассвело, и мы уже успели побывать в сражении.
– Что произошло? – осведомился я.
– Мы обнаружили засаду и послали отряд, чтобы обойти ее сбоку, а он столкнулся с их резервным войском, которое должно было поддержать засаду, когда разгорится бой. Они, видимо, решили, что это наши основные силы, и разбежались, но в суматохе у нас ранило двоих или троих.
– Так вы сейчас продолжаете двигаться вперед?
– Да. Я думаю, что где-нибудь они с нами сразятся, но пока они растаяли без следа. Нет вообще никакого сопротивления.
Это было совершенно не то, что нужно. Я объяснил ему наше положение, сказал, что мы никак не сможем днем выйти из пещеры незамеченными. В то же время, если мы останемся на месте, а поселение захватят, то его, несомненно, обыщут и нас обязательно найдут.
– А как обстоят дела с твоими зеландскими друзьями, Петра? – спросил Майкл. – Как по-твоему, можно рассчитывать на них реально?
Ответила сама подруга Петры, правда, несколько холодно:
– Вы можете рассчитывать на нас.
– Время вашего прибытия не изменилось? Вас ничто не задержало? – спросил Майкл.
– Все как я говорила ранее, – успокоила она нас. – Примерно через восемь с половиной часов.
Потом несколько высокомерный оттенок ее мыслей исчез, и они окрасились явственным ужасом.
– Это поистине жуткие места. Мы видали раньше Дурные Земли, но никто из нас и вообразить не мог ничего столь пугающего. На многие мили тянутся пространства, где вся земля сплавлена в черное стекло. Ничего больше, только черное стекло, как замерзший океан чернил… потом идут пояса Дурных Земель, потом снова дикая пустыня черного стекла. Она тянется и тянется… Что они здесь натворили? Что тут такое можно было сделать, чтобы сотворить этот ужас? Неудивительно, что мы здесь раньше не бывали. Здесь как будто переступаешь порог жизни и попадаешь в ад… Здесь совершенная безнадежность, на веки вечные лишенная какой-либо жизни. Но почему? Почему? Почему? Мы знаем, что Прежние Люди были детьми, обладавшими силой богов. Но похоже, что это были сумасшедшие дети, просто безумцы… Здесь до сих пор горы – пепел, а равнины – черное стекло, хотя прошли столетия. Здесь так мрачно и жутко. Чудовищное безумие. Страшно подумать, что целая раса сошла с ума… Если бы мы не знали, что за этими ужасами находитесь вы, мы бы повернули назад без оглядки…
Ее прервала Петра, внезапно затмив все своим отчаянием. Мы не знали, что она проснулась. Не могу сказать, что она поняла во всем этом, но она явно уловила мысль о повороте назад. Я постарался как мог успокоить ее, и вскоре зеландка смогла прорваться и присоединиться к моим утешениям. Страх уменьшился, и Петра взяла себя в руки.
Возник Майкл. Он спрашивал:
– Дэвид, что с Рэчель?
Я вспомнил его тревогу прошлой ночью.
– Петра, милая, – попросил я, – мы слишком далеко, и никто из нас не может связаться с Рэчель. Можешь ты задать ей несколько вопросов?
Петра кивнула.
– Мы хотим знать, слышала ли она что-нибудь о Марке после своего разговора с Майклом.
Петра спросила и затем покачала головой.
– Нет. Она ничего не слышала. По-моему, она очень несчастна. И еще она хочет знать, все ли в порядке с Майклом.
– Скажи ей, что с ним ничего не случилось, с нами тоже. Передай ей, что мы ее любим, очень сожалеем, что она одна, и скажи, что она должна быть храброй и осторожной. Она не должна никому показывать, что беспокоится.
– Она понимает. Говорит, что постарается, – доложила Петра.
На минуту она задумалась, а потом сказала мне словами:
– Рэчель боится. Она плачет внутри. Она хочет Майкла.
– Она сказала тебе об этом? – спросил я.
Петра покачала головой:
– Нет. Это что-то вроде задней мысли, но я ее увидела.
– Тогда об этом лучше не говорить, – решил я. – Это не наше дело. Потаенные мысли не для других людей, так что надо притвориться, что их не замечаешь.
– Ладно, – невозмутимо согласилась Петра.
Я считал, что навел порядок, но когда обдумал все как следует, то понял, что история с чтением «задних мыслей» мне совсем не нравится. От этого становилось как-то не по себе, особенно оглядываясь на прошлое…
Немного позднее проснулась Софи. Она снова выглядела спокойной и уверенной, похоже было, что ночная буря рассеялась без следа. Отослав нас в дальний конец пещеры, она отцепила занавеску, чтобы стало светло, и разожгла в ямке огонь. Большая часть дыма от него уходила наружу, но в пещере все равно вскоре стало очень дымно, и единственным утешением было то, что в этом чаду нас никто с улицы разглядеть не смог бы. Софи бросила в железный горшок несколько ложек чего-то из двух или трех мешочков, добавила воды и поставила на огонь.
– Присматривай за ним, – велела она Розалинде и спустилась вниз по лестнице.
Спустя двадцать минут она появилась снова. Бросила через порог пару кругов сухого хлеба и залезла вслед за ними сама. Подойдя к горшку, она помешала в нем и понюхала пар.
– Шума нет? – спросил я.
– Не из-за этого, – ответила она. – Альбиноса нашли. Считают, что это сделал ты. Провели поиск, правда небольшой, сегодня рано утром. Как следует не искали, потому что мужчин мало. Сейчас им без вас есть о чем поволноваться. Начали возвращаться по двое, по трое те, кто ушел драться. Ты не знаешь, что произошло?
Я рассказал ей о неудачной засаде и о том, как разбежались Люди Зарослей.
– Докуда дошли ваши? – захотела она узнать.
Я поинтересовался у Майкла.
– Мы только что впервые вышли из леса на открытую местность, – ответил он.
Я сообщил новости Софи. Она кивнула:
– До берега реки часа три или чуть меньше.
Она разлила свое варево по мискам. На вкус оно оказалось лучше, чем на вид. Хлеб был менее пригоден в пищу. С помощью острого камня Софи разломала его на куски.
Его надо было размачивать в воде, чтобы он стал съедобным. Петра ворчала, что это не та настоящая еда, какую давали у нас дома. Это ей о чем-то напомнило, и вдруг без всякого предупреждения она спросила:
– Майкл, а мой папа с вами?
Он был застигнут врасплох, и я поймал его «да» прежде, чем он успел его подавить.
Я посмотрел на Петру в надежде, что она не поймет все значение этого факта. К счастью, так и случилось. Розалинда опустила свою миску и молча уставилась в нее.
Как мало подготавливает нас до времени неподтвержденное подозрение к открытому удару внезапного узнавания правды. Я вспоминал голос отца, нравоучительный, безжалостный. Я так ясно представлял, каким было в тот момент его лицо, как будто видел воочию.
– «Ребенок… ребенок… который вырастет и будет рожать и, рожая, распространять скверну до тех пор, пока все вокруг не станут Мутантами и Богохульствами. Именно так случалось там, где были слабы воля и вера, но здесь этого не произойдет никогда».
И снова слышал голос тети Хэрриет:
– «Я буду молить Бога, чтобы он ниспослал милосердие в этот отвратительный мир…»
Бедная тетя Хэрриет, с ее молитвами, такими же бесплодными, как и ее надежды…
Что же это за мир, где человек способен отправиться на такую  охоту?
И что же это за человек?
Розалинда положила руку мне на колено. Софи подняла голову. Когда она увидела мое лицо, ее настроение изменилось.
– Что случилось? – спросила она.
Розалинда объяснила ей, и глаза Софи расширились от ужаса. Она посмотрела на меня, открыла рот, чтобы заговорить, но опустила глаза, оставив свои мысли невысказанными. Я тоже поглядел на Петру, потом на Софи, на ее лохмотья, на пещеру, в которой мы находились…
– Чистота… – процедил я. – Воля Господня. Чти отца своего… Я что, должен его прощать? Или попытаться убить его?
Ответ поразил меня. Я не осознавал, что послал эту мысль в пространство.
– Пусть живет, – последовал суровый и четкий ответ зеландки. – Ваша задача выжить. Ни его порода, ни его способ мышления долго не продержатся. Они – венец создания. Они – исчерпанное стремление. Им больше некуда двигаться. Но жизнь – это движение, этим она отличается от камня. Ее суть – перемена. Кем возомнили себя недавние хозяева мироздания, если рассчитывали остаться неизменными? Если живое отрицает изменение, оно ставит себя под угрозу. Если оно не приспосабливается, оно гибнет. Идея о завершенном человеке – это крайняя форма тщеславия: законченный образ – это святотатственный миф.
Прежние люди спровоцировали Бедствие и были сокрушены им вдребезги. Ваш отец и ему подобные – частицы разбившегося мира. Сами того не зная, они уходят в прошлое. Они все еще уверены, что существует законченный образ, который надо оберегать: скоро они обретут устойчивость, о которой мечтают, единственное, что может быть им доступно, – это постоянство окаменелости.
Ее мысли стали терять свою жесткость и резкость, они начали смягчаться, становиться добрее. Но казалось, ее настроение могло выражаться только в высокопарном стиле торжественной речи, потому что она продолжала:
– На груди матери дитя находит утешение, но рано или поздно ребенок должен быть отлучен от груди. Достижение независимости, обрезание связующих нитей – процесс мучительный в любом случае, но он необходим, хотя каждая из сторон может противиться ему и винить в нем другую. Но нити уже обрезаны. Тщетно и бессмысленно пытаться сохранить в целости то, что было. Безразлично, являются ли суровая нетерпимость и жестокая прямолинейность защитой против страха и разочарования или это всего лишь одежды, в которые рядится садизм, суть в том, что они враждебны самой жизни. Разность между уже отжившим свой век и только нарождающимся можно сгладить лишь самопожертвованием, причем со стороны того, кто должен уйти, так как ваше самопожертвование бессмысленно и вредно. Поэтому остается только разрубить родственные узы. У нас все впереди, мы боремся за новый мир, а им остается только цепляться за проигранное.
Она закончила. Меня ее речь несколько ошарашила, да и Розалинда выглядела так, как будто еще продолжала старательно вслушиваться. У Петры был скучающий вид.
Софи с любопытством поглядывала на нас:
– Со стороны на вас смотреть просто жутко. Можно мне узнать, в чем дело?
– Видишь ли, – начал я и замолчал, не зная, как лучше выразиться.
– По-моему, она сказала, что нам нечего беспокоиться о нашем отце, потому что он все равно ничего не поймет, – заметила Петра.
Пожалуй, лучше и нельзя было подытожить сказанное.
– Что за она?.. – удивилась Софи.
Я вспомнил, что мы ей ничего не рассказали о людях из Зеландии, и несколько туманно ответил:
– Да так, одна подруга Петры.
Софи сидела рядом со входом, а мы в глубине пещеры, чтобы нас нельзя было увидеть снаружи. Немного погодя она высунулась и посмотрела вниз.
– Вернулось много мужчин. Пожалуй, даже большинство. Часть их собралась вокруг шалаша Гордона, и остальные тоже туда направляются. Наверное, он тоже вернулся.
Она продолжала есть и следить за сценой внизу. Наконец она поставила миску на землю около себя и сказала:
– Пойду постараюсь все разузнать.
Она выскользнула из пещеры и скрылась внизу. Ее не было около часа. Один или два раза я рискнул выглянуть наружу и увидел, что человек-паук сидит перед своим шалашом. Казалось, он делит своих людей на отряды и отдает им распоряжения, чертя при этом что-то на земле.
– Что происходит? – спросил я у Софи, когда она вернулась. – Что они собираются делать?
Она заколебалась, не решаясь делиться новостями.
– Ради всего святого, – поторопил я ее, – мы ведь хотим, чтоб победили ваши люди. Ты же знаешь. Но нам хочется, чтоб Майкл по возможности не пострадал.
– Они собираются устроить засаду на нашей стороне реки, – объяснила она.
Я посоветовал Майклу, чтобы он постарался подойти к реке в числе последних, а если это не удастся, то при переходе вброд сделать вид, что его сносит, и выйти на берег ниже по течению. Он ответил, что будет иметь в виду мой совет, но попытается придумать какой-нибудь более приятный способ задержки.
Какое-то время спустя снизу чей-то голос позвал Софи.
– Прячьтесь подальше. Это он, – прошептала она и спустилась по лестнице.
После этого в течение часа ничего не происходило, а потом появилась зеландка:
– Пожалуйста, ответьте мне. Нам надо четче сориентироваться, чтобы отыскать вас. Считайте.
Петра начала энергично выполнять просьбу, как будто вознаграждая себя за то, что долго не принимала активного участия в событиях.
– Достаточно, – сказала ей зеландка. – Подожди немножко. – И чуть погодя добавила: – Гораздо лучше, чем мы думали. Мы прибудем на час раньше, чем рассчитывали.
Прошло еще полчаса. Я еще несколько раз осторожно выглядывал из пещеры. Лагерь, казалось, совсем опустел. Между хижин не было видно никого, кроме нескольких старух.
– Показалась река, – доложил Майкл.
Прошло пятнадцать – двадцать минут. Снова заговорил Майкл:
– Дураки они. Все испортили. Мы заметили двоих на вершине утеса. Правда, это ничего, в сущности, не меняет. Эта расщелина – очевидное место для засады. Сейчас у нас военный совет.
По всей видимости, совет был коротким: менее чем через десять минут Майкл снова вышел на связь:
– План таков: мы отходим в укрытие прямо напротив расщелины. Там мы оставляем с полдюжины людей с тем, чтобы они то появлялись, то исчезали из виду, создавая впечатление большого отряда, и разжигали костры, показывая, что мы задерживаемся здесь. Остальные делятся на два отряда, чтобы идти в обход с двух сторон, перейдя реку выше и ниже по течению. Снова объединиться мы должны сразу за расщелиной. Лучше предупреди их, если сможешь.
Поселение располагалось не очень далеко от скалистого берега реки. Похоже было, что в клещи попадем и мы. Народу в лагере сейчас было мало, причем, насколько я мог разглядеть, только женщины. Так что, вероятно, нам удалось бы без особого риска пересечь открытое пространство и скрыться среди деревьев… Но мы могли при этом оказаться как раз на пути одного из отрядов, идущих на соединение. Я снова выглянул наружу и огляделся, прикидывая наши возможности. И сразу же увидел небольшую группу женщин, вооруженных луками. Они втыкали в землю стрелы, чтобы в нужный момент их было удобней брать. Я тут же отбросил мысль о побеге: пробираться к лесу на глазах у них…
«Предупреди их», – сказал Майкл. Идея, конечно, хорошая. Но как это сделать? Даже если бы я рискнул оставить Розалинду и Петру, у меня не было почти никаких шансов передать эти сведения кому бы то ни было. С одной стороны, продолжал оставаться в силе приказ человека-паука пристрелить меня на месте. Кроме того, я даже издали никак не походил на жителя Зарослей, а в данных обстоятельствах это само по себе являлось достаточной причиной для того, чтобы стрелять в меня без предупреждения.
Я безумно хотел, чтобы вернулась Софи. Так продолжалось больше часа.
– Мы перешли реку ниже вас по течению. Никакого сопротивления нет, – сообщил Майкл.
Ожидание продолжалось.
Внезапно где-то в лесу слева от нас раздался выстрел. За ним еще три или четыре, потом тишина и еще два выстрела.
Спустя несколько минут из леса буквально вырвалась толпа людей в лохмотьях, среди них было довольно много женщин. Оставив место засады, они спешили на звук выстрелов. Какое это было жалкое, плачевное зрелище! Только немногие из них представляли собой явные Отклонения, остальные же выглядели просто несчастными опустившимися, но нормальными людьми. Ружей они почти не имели, я мог разглядеть только три или четыре штуки. Остальные держали в руках луки, и, кроме того, часть их была вооружена короткими копьями, которые они носили за спиной. Среди них выделялся своим огромным ростом человек-паук, рядом с ним я увидел Софи, тоже с луком в руках. Было видно, что, если раньше они действовали в какой-то мере слаженно, сейчас они превратились просто в толпу.
– Что происходит? – спросил я у Майкла. – Это ваш отряд стреляет?
– Нет. Другой. Они стараются отвлечь на себя жителей Зарослей, чтобы мы могли с противоположной стороны зайти к ним в тыл.
– Им это удается, – заметил я.
Снова оттуда же, откуда и раньше, донеслись звуки выстрелов. Поднялся шум и крик. Несколько стрел упали с левой стороны на поляну. Из-за деревьев выбежала небольшая группа людей.
Вдруг до меня дошел ясный четкий вопрос:
– Вы еще целы?
Мы, все трое, лежали на полу пещеры у самого входа. Так мы могли наблюдать за происходящим, а заметить нас было практически невозможно. Да и кто обратил бы на нас внимание? Ход событий стал ясен даже Петре, о чем она и поставила нас в известность мгновенной вспышкой возбуждения.
– Спокойнее, дитя, спокойнее. Мы приближаемся, – укорила ее зеландка.
На левую сторону просеки снова посыпались стрелы, и опять из леса появились оборванные фигуры. Они быстро отступали. Увертываясь на бегу, они укрывались за шалашами и хижинами. Им вслед продолжали сыпаться из леса стрелы. Жители Зарослей пригибались позади своих жалких укрытий, время от времени выскакивая из-за них, чтоб сделать несколько быстрых выстрелов по едва различимым за деревьями фигурам.
Неожиданно с другого конца просеки тоже полетели стрелы. Мужчины и женщины в лохмотьях оказались между двух огней, и началась паника. Большинство из них побежали к пещерам, чтобы укрыться в них.
Я приготовился оттолкнуть лестницу, в случае если кто-нибудь из них попытался бы залезть в нашу.
Из-за деревьев справа выехала группа всадников, примерно с полдюжины человек. Я обратил внимание на человека-паука. Он стоял у своего шалаша с луком в руках и следил за ними. Рядом с ним Софи, она дергала его за рукав, уговаривая бежать к пещерам.
Не сводя глаз с появляющихся из леса всадников, он отмахнулся от нее своей длинной рукой и снова положил ее на тетиву полунатянутого лука. Его глаза искали кого-то среди противников. Внезапно он весь напрягся. В мгновение ока его лук взлетел вверх, туго натянутый. Он спустил тетиву. Стрела ударила отца в левую сторону груди. Он дернулся и упал навзничь на круп Шебы. Потом соскользнул по ее боку на землю, его правая нога осталась в стремени.
Человек-паук бросил свой лук на землю и повернулся. Одним махом своих длинных рук он сгреб Софи в охапку и побежал. Но его журавлиные ноги не успели сделать и трех широких шагов, как в него одновременно вонзились две стрелы – в спину и в бок. Он упал.
Софи, забарахтавшись под ним, поднялась на ноги и побежала уже одна. Стрела пронзила ей предплечье, но она продолжала бежать, даже не пытаясь вытащить ее. Вторая стрела вошла ей в затылок. Не докончив шага, Софи упала, и тело ее вытянулось в пыли…
Петра не увидела всего этого. Она ошеломленно озиралась кругом:
– Что это такое? Что за странный шум?
Мы услышали зеландку, уверенную и спокойную:
– Не пугайтесь. Мы на подходе. Все в порядке. Оставайтесь на месте.
Я услышал гудение. Какой-то странный барабанящий звук, все более разрастающийся. Нельзя было понять, откуда он идет, казалось, он шел ниоткуда и заполнял собой все.
На просеку из леса выходило все больше и больше людей, большинство верхом. Многих я узнавал, это были люди, с которыми я прожил бок о бок всю свою жизнь. Теперь они объединились в охоте на нас.
Очень много жителей Зарослей забились в пещеры и довольно метко отстреливались из своих укрытий.
Вдруг один из всадников закричал, указывая верх.
Я тоже поднял взгляд. Небо больше не было ясным. Над нами нависло что-то похожее на сгусток тумана, пронизываемый быстрыми радужными вспышками. Над ним, как сквозь дымку, я различил висящее в небе удивительное рыбообразное устройство из снов моего детства. Туман мешал разглядеть подробности, но то, что можно было увидеть, в точности повторяло то, что я помнил: белое блестящее тело и что-то быстро вращающееся, почти невидимое над ним. Оно падало прямо на нас, становясь по мере приближения все больше и громче.
Когда я снова опустил взгляд, то увидел, как мимо отверстия пещеры проплывают в воздухе какие-то поблескивающие нити, похожие на паутину. Их становилось все больше и больше, они плавно вращались и посверкивали, рождая световые блики своими извивами.
Стрельба прекратилась. Повсюду нападающие опустили луки и ружья и глядели вверх. Сначала они просто удивленно таращились, а потом те, что были слева, с испуганными криками бросились бежать. Кони в страхе становились на дыбы, жалобно ржали и наконец помчались прочь в разные стороны. Через несколько секунд всюду царил хаос. Разбегающиеся люди сталкивались друг с другом, напуганные кони топтали легкие постройки, путались в натянутых веревках и сбрасывали седоков наземь.
Я звал Майкла:
– Сюда! Ко мне. Иди скорей сюда.
– Иду, – ответил он.
Наконец я заметил его, он поднимался после падения своего коня, который отчаянно лягался. Майкл поднял голову, посмотрел в сторону нашей пещеры, увидел нас и помахал рукой. Затем обернулся и поглядел на машину в небе. Она продолжала медленно опускаться. До нее было футов двести. Странный туман под ней клубился гигантским смерчем.
– Иду, – повторил Майкл.
Он повернул в нашу сторону и шагнул. Потом остановился и взял что-то двумя пальцами с рукава. Его рука застыла на месте.
– Странно, – сказал он. – Вроде паутина, но липкая. Я не могу оторвать руку… – Его мысли испуганно заметались. – Оно держит. Я не могу двинуться.
Включилась зеландка. Невозмутимо она посоветовала:
– Не дергайтесь. Вы только зря потратите силы. Если можете, ложитесь на землю. Лежите спокойно. Не двигайтесь. Только ждите. Будьте неподвижны, не вставайте с земли, чтобы нить не могла обернуться вокруг  вас.
Я видел, как Майкл подчинился этим указаниям, хотя мысли его скакали от волнения.
Оглядев местность, я увидел, что повсюду люди хватались за себя, за свою одежду, пытались стряхнуть что-то, но едва их руки касались нитей, как тут же прилипали. Они боролись, дергались, как мухи в патоке, а в это время на них опускались новые нити. Многие после нескольких секунд такой борьбы пытались бежать к деревьям, чтобы укрыться. Но они успевали сделать лишь несколько шагов: ноги их прилипали друг к другу. И они как подкошенные валились на землю, где их ловили нити, уже лежащие внизу. Они продолжали дергаться и метаться, но все больше нитей падало на них сверху, и силы в конце концов покидали их. С лошадьми происходило то же самое. Я видел, как одна из них попятилась в кусты. Когда потом она двинулась обратно, то вырвала куст с корнем из земли. Куст качнулся и коснулся другой задней ноги. Обе они склеились друг с дружкой. Лошадь упала и лежа какое-то время брыкалась, но очень недолго.
Одна из нитей проплыла мимо моей руки и коснулась тыльной стороны кисти. Велев Розалинде и Петре отойти подальше в глубь пещеры, я глядел на нить и не решался притронуться к ней другой рукой. Медленно повернув ладонь, я попытался соскрести это вещество о камень, но был недостаточно осторожен. Движение привело к тому, что эта нить и другие медленно стали оборачиваться вокруг. Рука моя оказалась приклеенной к скале.

– Вот они, – возбужденно сообщила Петра словами и мыслями одновременно. Взглянув вверх, я увидел сверкающее белое рыбообразное тело, приземляющееся посередине просеки. Опускаясь, оно закрутило плавающие в воздухе нити в облако и затем оттолкнуло их потоком воздуха от себя. Я заметил, как затрепетали перед входом в пещеру несколько нитей и, струясь в воздушных потоках, медленно поплыли внутрь. Невольно я зажмурился. Легко и нежно коснулась паутина моего лица. Когда я попытался открыть глаза, оказалось, что сделать этого я не могу.

17

Требуется большая сила воли, чтобы лежать абсолютно неподвижно, ощущая, как падает на тебя все больше и больше липких нитей, пушисто и щекотно касаясь лица и рук. И дальше, когда начинаешь чувствовать, как те, что упали раньше, постепенно сдавливают и стягивают твою кожу словно тонкие веревки.
Я поймал мысль Майкла, недоуменно и с некоторой тревогой спрашивающего, не ловушка ли это, не лучше ли было ему бежать. Прежде чем я успел ответить, вмешалась зеландка. Она снова успокоила нас, повторяя, что надо лежать спокойно и набраться терпения. Розалинда постаралась втолковать это Петре.
– Вас тоже захватило? – спросил я.
– Да, – ответила она. – Ветер, поднятый машиной, внес их прямо в пещеру. Петра, милая, ты слышала, что она сказала. Постарайся лежать неподвижно.
Дрожание воздуха и шум, заглушавший все вокруг, стали затихать по мере того, как машина останавливалась. Наконец все прекратилось. Наступившая тишина ошеломляла. Раздалось несколько приглушенных звуков, сдавленных криков, и только. Причина была ясна. Мой рот тоже оказался в плену нитей. Я не мог открыть его, чтобы закричать или позвать, как бы сильно ни желал этого.
Ожидание казалось бесконечным.
Кожа моя натягивалась под нитями, и мои ощущения становились все более болезненными.
– Майкл, – позвала зеландка. – Считай, чтобы я могла найти тебя.
Майкл начал считать в цифрах-образах. Они возникали с равномерной четкостью, как вдруг, на счете двенадцать, единица и двойка дрогнули и расплылись в чувстве облегчения и благодарности.
Наступившее после этого молчание оборвалось его фразой:
– Они там, в пещере, вон в той.
Лестница заскрипела, верхним концом скребя по краю скалы, потом раздался легкий шипящий звук. Я почувствовал влажность на лице и руках, кожа начала терять свою скованность, и я снова попытался открыть глаза. Неохотно, медленно они разомкнулись. Веки липко сопротивлялись, не желая подниматься.
Прямо передо мной на верхних перекладинах лестницы, перегнувшись во внутрь пещеры, стояла фигура, полностью облаченная в белый сверкающий костюм.
В воздухе еще лениво плавали нити, но, падая на голову и плечи фигуры в белом, они не прилипали к ней. Они соскальзывали с нее и плавно спускались, лишь слегка меняя свое направление. Я не мог разглядеть, кто в костюме. Видны были лишь глаза, следившие за мной через прозрачные окошечки. Поднятая рука в белой перчатке держала металлическую бутылочку, из которой с шипением что-то вылетело, разбрызгиваясь.
– Перевернись, – пришла ко мне мысль женщины.
Я повернулся, и разбрызгиватель прошелся взад и вперед по моей одежде. Потом женщина поднялась на две оставшиеся перекладины лестницы и, перешагнув через меня, направилась в глубь пещеры к Розалинде и Петре, по дороге обрызгивая все вокруг. Перед входом показались голова и плечи Майкла. Он тоже был весь покрыт брызгами и остатками нитей, которые поблескивали перед тем, как окончательно раствориться.
Я сел и глянул мимо него на то, что происходило снаружи.
Белая машина расположилась посреди просеки. Устройство у нее на макушке перестало вращаться, и теперь можно было видеть, что оно представляет собой что-то вроде сложенной из отдельных секций спирали, сделанной из полупрозрачного материала и имеющей коническую форму. В боку рыбьего тела машины я разглядел сделанные словно из тонкого льда окошки и дверь, которая сейчас была распахнута.
Сама просека выглядела так, будто на ней хорошенько поработало множество пауков. Все вокруг заполонили висящие в воздухе нити. Они побелели и уже не выглядели прозрачными, но требовалось несколько мгновений тягостного ощущения какой-то неправильности, чтобы понять, в чем дело: они не колыхались на ветру, как паутина. И они, и все вокруг было абсолютно неподвижно. Все окаменело. Тут и там между хижинами лежало нечто, в очертаниях чего угадывались люди и лошади. Они также не двигались.
Внезапно раздался резкий громкий щелчок.
Я поискал глазами и увидел, как молодое деревце сломалось примерно в футе от земли и упало. Вслед за этим боковым зрением я уловил и другое движение: медленно валился наземь куст. Я проследил за тем, как корни его выворотились из почвы. Задрожал другой куст. Одна из хижин вдруг рассыпалась сама по себе, за ней вторая. Это было волнующее и жуткое зрелище.
В глубине пещеры облегченно вздохнула Розалинда.
Я поднялся и пошел к ней. Майкл двинулся следом. Петра сообщила несколько приглушенно, как бы про себя:
– Это было очень  противно.
С легким укором, но с любопытством Петра смотрела на фигуру в белом костюме. Женщина сделала несколько последних широких движений рукой с разбрызгивателем, стянула перчатки и откинула капюшон. Она разглядывала нас, а мы буквально уставились на нее. У нее были большие зеленовато-коричневые глаза, опушенные длинными темно-золотыми ресницами, и прямой, тонко очерченный, словно резцом скульптора, нос. Рот, пожалуй, несколько широковат. Подбородок округлый, но твердый. Волосы чуть темнее, чем у Розалинды, но на удивление короткие для женщины: они едва достигали нижней части лица.
Но более всего приковала наши взгляды необыкновенная белизна ее кожи. Она была не бледной, а какой-то светлой, как только что снятые сливки, а на щеках словно легли розовые лепестки. На гладком лице не видно почти ни одной морщинки, оно казалось таким свежим и совершенным, как будто никогда не знало ни холода, ни ветра. Трудно было поверить, что живой человек может выглядеть таким безупречным, неподвластным даже самой природе.
Тем более что она, несомненно, была не девочкой на пороге жизни, а женщиной лет, наверное, тридцати. Точнее определить я бы затруднился. Держалась она свободно, с таким достоинством, по сравнению с которым манеры Розалинды могли показаться вызывающей самоуверенностью.
Оглядев нас, она устремила все внимание на Петру и улыбнулась ей, блеснув совершенными белоснежными зубами.
Последовавшая за этим мысль-образ была в высшей степени сложной, в ней сочетались радость, удовольствие, удовлетворение сделанным, облегчение, одобрение и, что чрезвычайно меня удивило, некоторый ужас. Эта смесь оказалась слишком сложной, тонкой для восприятия Петры, но та поняла достаточно, чтобы ответить женщине взглядом, полным невольной, удивленной серьезности, как если бы она без всяких объяснений осознала, что настал один из важнейших моментов в ее жизни.
Потом, через мгновение, ее напряженность спала, она заулыбалась и хихикнула. Очевидно, между ними шел какой-то обмен мыслями, но такого свойства или на таком уровне, что я вообще не мог ничего уловить. Я поймал взгляд Розалинды, но она только покачала головой и продолжила наблюдать за ними.
Зеландка наклонилась и взяла Петру на руки. Они внимательно посмотрели друг другу в глаза. Петра подняла руку и осторожно коснулась щеки женщины, как бы стремясь удостовериться, что все это происходит на самом деле. Зеландка рассмеялась и поцеловала ее, затем спустила на землю. Медленно, как будто все еще не веря самой себе, она покивала.
– Оно того стоило, – произнесла она словами, выговаривая их так странно, что сначала я даже не очень хорошо разобрал, что она сказала. – Да! Безусловно, оно того стоило!
Она перешла на мысли-образы, и мне сразу стало легче понимать ее.
– Не так-то просто было добиться разрешения лететь сюда. Расстояние колоссальное: раза в два больше того, на которое мы когда-либо летали. И послать корабль стоит очень дорого. Мне с трудом поверили, что это окупится. Но оно окупится… – Она снова с восхищенным удивлением поглядела на Петру. – В таком возрасте без специальной тренировки она может посылать мысли почти на полсвета!
Она еще раз качнула головой, словно до сих пор не могла до конца поверить в это, а потом обратилась ко мне:
– Ей еще предстоит многому учиться, но мы дадим ей лучших учителей, и когда-нибудь настанет день, когда она сама станет учить их.
Она присела на сделанную из веток и шкур постель Софи. Откинутый белый капюшон обрамлял прекрасное лицо точно нимб. Внимательно по очереди рассмотрев каждого из нас, она удовлетворенно кивнула:
– Помогая друг другу, вы продвинулись довольно далеко, но скоро вы поймете, что мы можем научить вас большему. – Она взяла за руку Петру. – Итак, раз собирать вещей вам не надо, у вас их нет, нас здесь ничего больше не держит. В путь!
– В Вэкнак? – спросил Майкл.
Поскольку прозвучало это как утверждение, а не как вопрос, она, начав было подниматься, замерла и озадаченно посмотрела на него.
– Там осталась Рэчель, – объяснил он.
Зеландка задумалась:
– Я не уверена… Подождите минутку. – И пустилась в переговоры с кем-то на борту корабля с такой быстротой и на таком уровне, что я почти ничего не мог разобрать. Наконец она огорченно покачала головой: – Этого я и боялась. К великому сожалению, мы не сможем захватить ее.
– Но ведь это не займет много времени. Расстояние не настолько велико… для вашей машины, – настаивал Майкл.
Она снова покачала головой и повторила:
– Мне очень жаль. Конечно, мы бы слетали за ней, если бы это было возможно, но это техническая проблема. Видите ли, путешествие наше продлилось дольше, чем мы рассчитывали. На пути попадались такие страшные участки, которые мы не решались пересечь даже на большой высоте, нам пришлось облетать их кругом. Кроме того, события здесь развивались так, что от нас потребовалась гораздо большая скорость, чем мы предполагали. – Она замолкла, явно размышляя о том, не слишком ли сложно ее объяснение для таких дикарей, как мы, и продолжила: – Машина использует топливо. Чем больше топлива она несет в себе, тем дальше и тем быстрее она может лететь, а сейчас топлива у нас осталось только-только долететь назад, и то если мы будем очень экономны. Если мы полетим в Вэкнак, совершим еще одну посадку и взлет и попытаемся увезти четверых вдобавок к Петре, мы израсходуем топливо до того, как прилетим домой. А это означает, что мы просто упадем в море и утонем. Без риска мы едва-едва можем захватить с собой вас троих; четверых плюс дополнительную посадку нам не осилить.
Наступило молчание: мы оценивали положение. Разъяснив нам все это, она замерла в неподвижности, сидя на постели и обхватив колени руками, и терпеливо, с сочувствием ждала, чтобы мы смирились с такой ситуацией.
В наступившей тишине особенно жутко было ощущать царившее вокруг нас безмолвие. Не раздавалось ни единого звука, не чувствовалось никакого движения. Даже листья на деревьях не могли шелохнуться. Внезапный ужас осознания происшедшего вылился в тревожный вопрос Розалинды:
– Они не… они все… мертвы? Я не поняла, я думала…
– Да, – коротко ответила зеландка. – Они все мертвы. Пластиковые нити, высыхая, сжимаются. Человек, который старается их сбросить, запутывается в них и быстро теряет сознание. Этот способ милосерднее ваших стрел и копий.
Розалинда содрогнулась. Я, наверное, тоже. Все это как-то обескураживало, было в этом что-то совершенно непохожее на роковой исход единоборства человека с человеком, на смерть, добытую в обычном сражении. И отношение самой зеландки озадачивало нас, потому что в нем не сквозила ни холодная жестокость, ни малейшая жалость: только некоторое неудовольствие, как при исполнении обязанности не очень приятной, но неизбежной и ничем не примечательной. Она уловила наше смущение и неодобрительно покачала головой.
– Убивать любое существо неприятно, – согласилась она, – но притворяться, что можно прожить без этого, – значит обманывать самих себя. На столе у нас должно быть мясо, некоторым овощам нельзя давать цвести, каким-то семенам лучше не давать прорасти, определенные виды микробов должны быть принесены в жертву нашим жизненным потребностям. В этой необходимости нет ничего возмутительного или постыдного, это просто часть круговорота гигантского колеса предусмотрительной природы. Точно так же, как мы поддерживаем таким образом свою жизнь, мы должны оберегать свой вид против других видов, которые стремятся нас уничтожить. В противном случае мы погубим то, что досталось нам в дар.
Несчастные жители Зарослей по независящим от них причинам оказались приговорены к нищете и отчаянию – у них не было будущего. А что касается тех, кто вынес этот приговор… Их путь тоже известен. Знаете ли вы, что на земле уже были владыки жизни? Слышали вы когда-нибудь о гигантских ящерах? Когда кончилось их время, они погибли.
Когда-нибудь придет и наш час, и мы должны будем уступить место новому. Весьма вероятно, что мы тоже будем бороться с неизбежным так же, как боролись эти осколки мира Прежних Людей. Мы будем изо всех сил стремиться вогнать обратно в землю то, что прорастает из нее, потому что измена своему виду всегда выглядит преступлением. Мы заставим это новое доказать свою жизнеспособность, а когда оно сделает это, уйдем. Точно так же, как сейчас уходят эти. Из верности их виду они не могут быть снисходительны к развитию нашего, а мы, из верности самим себе, не должны быть снисходительны к тем, кто нам мешает и угрожает. Если этот процесс ужасает вас, это означает, что вы не смогли бы выстоять в борьбе с ними и, зная, кто вы, не сумели бы понять смысла этой разницы в породе. Ваше сознание находится в плену родственных уз и затуманено воспитанием: вы до сих пор считаете их почти такими же, как вы. Поэтому вы так потрясены. Поэтому вы ставите себя по отношению к ним в невыгодное положение, ведь они-то в себе уверены. Они всегда настороже, всегда готовы всем скопом защищать свое общество, свой вид. Они ясно представляют себе, что для того, чтобы выжить, им надо беречь себя не только от вырождения, но и от более серьезной угрозы: от породы, превосходящей их.
Мы действительно превосходим их, а ведь мы еще только в начале пути. Мы способны думать сообща и понимать друг друга так, как им и не снилось, мы учимся использовать наш объединенный разум для решения возникающих задач. Кто знает, где предел нашему продвижению вперед. Мы не заперты в самих себе, как в камерах-одиночках, когда общаться можно лишь с помощью маловыразительных слов. Мы понимаем друг друга настолько, что нам не нужны законы, в которых человек уподобляется стандартному кирпичу. Никогда мы не вообразим себе такую глупость, будто мы можем стать равными и одинаковыми, как штампованные монеты. Мы не пытаемся механически установить для всех единые рамки поведения, мы не подчиняемся догмам и не учим Бога, как он должен был устроить мир. Главное для живущего – жизнь, главное в жизни – перемена, перемена – это движение, мы находимся внутри этого движения.
Неподвижность враждебна перемене, враждебна жизни и поэтому она наш непримиримый враг. Если вы все еще потрясены или чувствуете сомнения, подумайте о тех вещах, которые делали эти люди, научившие вас считать их вашими собратьями. Я мало что знаю о вашей жизни, но схема одинакова повсюду, где старое, отжившее пытается сохранить себя. И еще подумайте о том, что они собирались сделать с вами и почему.
Как и раньше, ее высокопарная манера выражаться подавляла меня, но общий ход ее мыслей был ясен.
И все же я не находил в себе достаточно сил, чтобы отрешиться от прошлого и рассматривать себя как другой вид, да и не был я уверен, что я настолько другой. В моем понимании мы являлись всего-навсего какой-то несчастной разновидностью основной породы, хотя, оглядываясь назад, я хорошо видел причины, по которым нам пришлось бежать…
Я посмотрел на Петру. Видно было, что ей эти речи порядком наскучили, поэтому она просто сидела и любовалась прекрасным лицом зеландки. Затмевая настоящее, передо мной проходили картины прошлого: лицо тети Хэрриет в реке, ее волосы, колышущиеся в воде; тело несчастной Анны в петле; Сэлли, заламывающая руки в страхе за Кэтрин и за себя; Софи, опустившаяся дикарка, медленно падающая в пыль со стрелой в затылке…
Любая из этих картин могла стать будущим Петры… Я подошел к ней ближе и обнял ее.
В то время как зеландка разглагольствовала, Майкл выглядывал наружу, с завистливым вниманием рассматривая машину, которая ждала нас на просеке. Он продолжал глазеть на нее еще минуту или две после того, как зеландка замолчала, потом вздохнул и отвернулся.
Несколько мгновений он стоял, уткнувшись взглядом в землю, потом поднял голову:
– Петра, можешь ты связаться с Рэчель ради меня?
Петра послала вопрос в своей обычной манере и сказала:
– Она здесь. Хочет знать, что происходит.
– Прежде всего скажи ей, что какие бы слухи до нее ни дошли, мы все живы и здоровы.
– Сказала, – через минуту ответила Петра. – Она поняла.
– А теперь передай ей следующее, – тщательно подбирая слова, продолжал Майкл. – Она должна и впредь не терять присутствия духа и быть очень осторожной. Скоро, через три-четыре дня, я приду и заберу ее с собой. Сумеешь объяснить?
Петра передала все в точности и очень энергично и умолкла в ожидании ответа. Затем она принялась хмуриться и с некоторым пренебрежением сказала:
– Ну и ну. Она совсем расклеилась: плачет, мысли путаные. Эта девушка большая плакса, как я погляжу. Не понимаю, чего она сейчас ревет. Задние мысли у нее совсем не грустные. Она как будто плачет от счастья. Ну не глупо ли?
Все мы, не говоря ни слова, смотрели на Майкла.
– Да, а что, – сказал он оборонительно, – вы двое объявлены вне закона, значит, не можете отправиться за ней.
– Но, Майкл… – начала было Розалинда.
– Она ведь там совсем одна , – сказал Майкл. – Ты бы бросила Дэвида одного или он тебя?
На это нечего было возразить.
– Ты сказал, что заберешь ее оттуда, – продолжала Розалинда.
– Я это и имею в виду. Мы могли  бы какое-то время оставаться в Вэкнаке и со дня на день ожидать, что нас или наших детей раскроют… Это не дело… Или можем отправиться в Заросли. – Он с отвращением оглядел пещеру и просеку. – В этом тоже нет ничего хорошего. Рэчель, как и все мы, заслуживает лучшей доли. Значит, если машина забрать ее не может, это должен сделать кто-то другой.
Зеландка, подавшись всем телом вперед, наблюдала за ним. В ее глазах проглядывали сочувствие и восхищение, но она мягко покачала головой и напомнила ему:
– Путь очень далек, между нашими краями лежат страшные непроходимые земли.
– Я знаю, – ответил он. – Но мир круглый, значит, должна быть другая дорога к вам.
– Она будет очень тяжелой и наверняка опасной, – продолжала она.
– Не более опасной, чем жизнь в Вэкнаке. И потом, как сможем мы там оставаться, зная, что на свете есть целая страна таких людей, как мы, что нам есть куда стремиться. Знать! В этом вся разница. Знать, что мы не бесцельные уроды, безнадежные Отклонения, пытающиеся без особого успеха спасти свою шкуру. Это разница между просто попыткой выжить и жизнью ради достижения цели.
Зеландка с минуту молчала и, подняв голову, смотрела ему в глаза:
– Майкл, когда ты доберешься до нас, можешь не сомневаться, что займешь среди нас достойное место.

Дверь с глухим шумом закрылась. Машина задрожала, на просеке поднялся пыльный вихрь. Мы видели через окошки, как Майкл пытается удержаться на ногах, как трепещет на ветру его одежда. Даже уродливые деревья по краям просеки заколыхались в своих саванах из нитей. Пол под нами покачнулся, слегка нырнул, и земля начала резко уходить вниз, а мы подниматься все выше и выше в вечернее небо. Вскоре полет стал более ровным, и мы повернули на юго-запад. Петра была очень возбуждена вопреки своему несколько утомленному виду.
– Страшно здорово, – объявила она. – Я вижу на много миль кругом. Майкл, ты сверху такой маленький и смешной.
Одинокая фигурка на просеке помахала рукой.
– В эту минуту, милая Петра, – донеслась до нас мысль Майкла, – я и вправду чувствую себя маленьким и смешным. Но это пройдет. Мы последуем за вами.

Все было так, как в моем сне. Солнце, более яркое, чем в Вэкнаке, щедро разливало сверкающий свет на широкий голубой залив, где волны с белоснежными гребешками неспешно накатывались на берег. Лодочки с разноцветными парусами или совсем без них плыли в порт, казалось, до отказа заполненный кораблями.
Теснящийся у берега и вразброс карабкающийся на холмы, перед нами лежал город, утопающий в зелени садов и парков. Я мог даже разглядеть маленькие повозки, скользящие по широким, обсаженным деревьями улицам. Немного дальше, в стороне от побережья, около зеленого квадрата сверкала ярким светом какая-то башня, а рядом с ней опускалась на землю рыбообразная машина.
Все было так знакомо, что я затрепетал. На мгновение я представил себе, что сейчас проснусь и окажусь в своей постели в Вэкнаке. Чтобы успокоиться, я взял за руку Розалинду.
– Неужели это на самом деле? Ты тоже видишь все это? – спросил я у нее.
– Какая красота, Дэвид. Я представить себе не могла, что на свете бывает так красиво… И, кроме того, есть еще кое-что, о чем ты никогда не рассказывал.
– Что? – спросил я.
– Послушай! Разве ты не чувствуешь? Открой свой ум пошире… Петра, милая, перестань болтать, хоть на несколько минут…
Я сделал, как она велела. Я услышал нашего водителя машины, его разговор с кем-то, но, кроме него, за ним, как фон всего этого я ощущал что-то совершенно новое и еще незнакомое мне… Если сравнивать со звуками, это было похоже на жужжание целого улья пчел, а если со светом – то на приглушенное свечение, идущее отовсюду.
– Что это? – озадаченно спросил я.
– Не догадываешься, Дэвид? Это же люди. Множество таких людей, как мы.
Я понял, что она права, и начал прислушиваться… Но Петра уже устала сдерживать свое возбуждение, и мне срочно пришлось защищаться от ее выплеска эмоций.
Мы уже летели над землей, и под нами разворачивался во всей своей красе город, как бы приветствуя нас.
– Я начинаю верить, что это не сон, – сказал я Розалинде. – Прошлые разы тебя со мной не было.
Она повернулась ко мне. Внутренняя Розалинда светилась в ее глазах, ее лицо улыбалось мне. Панцирь, укрывавший ее, исчез. Она разрешала мне заглянуть в свою душу. Словно распускался цветок…
– На этот раз, Дэвид… – начала она.
И в этот миг ее заглушило. Нас закачало, мы схватились за головы. Даже пол рвануло из-под наших ног. Со всех сторон раздались жалобные протесты.
– Ой, прошу прощения, – извинилась Петра перед экипажем корабля и перед городом в целом. – Но все это ужасно здорово!..
– На этот раз, дорогая, мы тебя простим, – ответила ей Розалинда. – Поистине это так!